Дуглас Престон Линкольн Чайлд 
Обсидиановая комната

Пендергаст – 16

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43783255
«Дуглас Престон, Линкольн Чайлд Обсидиановая комната»: 2019
ISBN 978-5-389-17253-1
Аннотация

Специальный агент ФБР Алоизий Пендергаст, раненный в схватке с мистическим существом на берегу моря, исчезает в волнах. Констанс, помощница и подопечная агента, не дождавшись от него вестей, решает, что он утонул. В отчаянии она уединяется в подземных покоях особняка на Риверсайд-драйв, но ее похищает человек, долгое время считавшийся мертвым. У этого мистификатора есть веский повод для мести, и он лелеял свой жестокий план в течение десятилетий… Констанс оказывается на далеком острове Идиллия наедине с похитителем. Она многое знает о нем, но не все… Главная тайна кроется здесь, за дверью обсидиановой комнаты.
Впервые на русском языке! 

Дуглас Престон, Линкольн Чайлд
Обсидиановая комната

Douglas Preston and Lincoln Child
THE OBSIDIAN CHAMBER

Copyright © 2016 by Splendide Mendax, Inc. and Lincoln Child
This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, New York, USA
All rights reserved

Серия «Звезды мирового детектива»

Перевод с английского Григория Крылова
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

© Г. А. Крылов, перевод, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019
Издательство АЗБУКА®

* * *

Линкольн Чайлд посвящает эту книгу своей матери Нэнси

Дуглас Престон посвящает эту книгу Черчиллю Элангви

Через муки, через боль
Зевс ведет людей к уму,
К разумению ведет.
Неотступно память о страданье
По ночам, во сне, щемит сердца,
Поневоле мудрости уча.
Небеса не знают состраданья.
Сила – милосердие богов.

Эсхил. Агамемнон
Перевод С. Апта

Пролог

8 ноября 

Проктор распахнул двойные двери библиотеки, впуская миссис Траск с серебряным подносом, на котором она несла утренний чай.
Погруженная в полумрак комната освещалась только затухающим огнем из камина. Перед камином в «ушастом» кресле Проктор видел неподвижную фигуру, плохо различимую в слабом свете. Миссис Траск подошла к ней и поставила поднос на приставной столик у кресла.
– Я подумала, что вы не откажетесь от чашечки чая, мисс Грин, – сказала она.
– Нет, спасибо, миссис Траск, – раздался тихий голос Констанс.
– Ваш любимый. Жасминовый, первый сорт. А еще я принесла мадленки. Только что испекла – я ведь знаю, как вы их любите.
– Я не особо голодна, – ответила Констанс. – Спасибо вам за беспокойство.
– Ну, я оставлю их на тот случай, если передумаете.
Миссис Траск улыбнулась по-матерински, повернулась и направилась к двери. Когда она подошла к Проктору, улыбка исчезла с ее лица, уступив место озабоченному выражению.
– Меня не будет всего несколько дней, – произнесла миссис Траск вполголоса. – Моя сестра должна выйти из больницы к концу недели. Вы уверены, что справитесь?
Проктор кивнул, проследил за тем, как она торопливой походкой удалилась в кухню, и снова перевел взгляд на фигуру в кресле.
Прошло больше двух недель с того дня, когда Констанс вернулась в особняк на Риверсайд-драйв, 891. Она появилась мрачная и молчаливая, без агента Пендергаста и без всяких объяснений относительно того, что случилось. Проктор, как шофер Пендергаста, его бывший подчиненный по военной службе и ответственный за общую безопасность, чувствовал, что в отсутствие агента именно он обязан помочь Констанс. Ему понадобилось немало времени, терпения и сил, чтобы убедить ее рассказать обо всем. Даже теперь в этой истории было мало смысла, и Проктор не вполне понимал, что же произошло на самом деле. Но он точно знал, что этот огромный дом без Пендергаста изменился – изменился коренным образом. Как и Констанс.
После возвращения из Эксмута, куда она уезжала, чтобы помочь специальному агенту А. К. Л. Пендергасту в частном расследовании, Констанс на несколько дней заперлась у себя в комнате, принимая пищу лишь после долгих уговоров и с большой неохотой. Когда она наконец вышла из своего заточения, то показалась совсем другим человеком: исхудала, стала похожа на призрака. Проктор всегда считал ее хладнокровной, сдержанной, прекрасно владеющей собой. Но в последующие дни ее настроение постоянно менялось: она то пребывала в апатии, то вдруг наполнялась беспокойной, бесцельной энергией и ходила по холлам и коридорам, будто искала что-то. Она потеряла всякий интерес к своим занятиям, которые так увлекали ее прежде: к составлению родословной семьи Пендергаста, исследованию антиквариата, чтению, игре на клавесине. После нескольких тревожных визитов лейтенанта д’Агосты, капитана Лоры Хейворд и Марго Грин Констанс перестала кого-либо принимать. И еще она постоянно была начеку – Проктор не мог бы иначе описать ее состояние. Оживлялась она только в тех редких случаях, когда звонил телефон или когда Проктор приносил почту. Он понимал, что она постоянно ждет весточки от Пендергаста. Но никаких сообщений от него не приходило.
Некое высокопоставленное лицо в ФБР позаботилось о том, чтобы сведения о поисках Пендергаста и о сопутствующем официальном расследовании не просочились в прессу. Тем не менее Проктор постарался собрать всю доступную информацию об исчезновении своего нанимателя. Поиски тела, как он выяснил, продолжались пять дней. Поскольку пропавший был федеральным агентом, для его обнаружения были приложены исключительные усилия. Катера Береговой охраны обследовали воды близ Эксмута; местная полиция и Национальная гвардия прочесали береговую линию от Нью-Гемпшира до Кейп-Энн в поисках хоть какого-нибудь следа, пусть даже клочка одежды. Ныряльщики тщательно исследовали скалы, куда могли унести тело подводные течения и где оно могло зацепиться, прошлись сонаром по морскому дну. Но ничего не нашли. Дело официально оставалось открытым, однако негласное заключение сводилось к тому, что Пендергаста – серьезно раненного во время схватки, ослабленного борьбой с коварными приливными течениями, непрерывными накатами волн и холодной, не более десяти градусов, водой – унесло в море, где он и утонул, а тело его исчезло в пучине. Двумя днями ранее адвокат Пендергаста, партнер одной из старейших и наиболее осторожных нью-йоркских фирм, связался наконец с единственным живым сыном Пендергаста, Тристрамом, и сообщил ему печальную новость об исчезновении отца.
Теперь Проктор подошел к Констанс и сел рядом. Она взглянула на него, еле заметно улыбнулась и опять уставилась в камин. Пляшущий огонек отбрасывал тени на ее фиалковые глаза и темные, коротко остриженные волосы.
После возвращения Констанс Проктор взял на себя обязанность приглядывать за ней, зная, что именно этого хотел бы его наниматель. Смятенное душевное состояние молодой женщины вызывало в нем неожиданную потребность защитить ее, что было довольно нелепо, ведь при обычных обстоятельствах Констанс не относилась к тем людям, которые ищут защиты. И все же она была рада его вниманию, хотя и не говорила об этом.
Она выпрямилась в кресле:
– Проктор, я решила спуститься вниз.
Это неожиданное сообщение ошеломило его.
– Вниз? Вы хотите сказать, туда, где вы жили прежде?
Констанс не ответила.
– Зачем?
– Чтобы научиться… принимать неизбежное.
– Почему же нельзя делать это здесь, с нами? Вы не можете снова уйти туда.
Она повернулась и посмотрела на Проктора с таким напряжением, что он слегка отпрянул. Он понял, что бесполезно пытаться ее переубедить. Возможно, она наконец признала, что Пендергаста больше нет… и это все-таки прогресс. Наверное.
Констанс поднялась с кресла:
– Я напишу миссис Траск записку с инструкциями, какие предметы первой необходимости оставлять в кабине служебного лифта. Я буду есть горячее раз в день, в семь вечера. Но пожалуйста, первые два вечера ничего не нужно – вы и так слишком со мной носитесь. К тому же миссис Траск уезжает, и мне не хотелось бы доставлять вам неудобство.
Проктор тоже встал и взял ее за локоть:
– Констанс, вы должны выслушать меня…
Она опустила взгляд на его руку, потом посмотрела ему в глаза с таким выражением, что он немедленно отпустил ее.
– Благодарю вас, Проктор, за уважение к моим желаниям.
Констанс приподнялась на цыпочки и легонько поцеловала Проктора в щеку, удивив его еще раз. Затем она повернулась и, двигаясь почти как сомнамбула, направилась в дальний конец библиотеки, где за книжными шкафами был спрятан служебный лифт. Констанс повернула два соседних шкафа, открывая проход между ними, вошла в ожидающий ее лифт, закрыла за собой дверь… и исчезла.
Проктор долго смотрел туда, где только что находился лифт. Это было безумием. Он покачал головой и отвернулся. В который уже раз в отсутствие Пендергаста он ощутил, как тень, окутавшая особняк, легла и на него, Проктора. Ему нужно было побыть одному, обдумать все.
Проктор вышел из библиотеки, свернул в холл, открыл дверь, ведущую в устланный ковром коридор, и поднялся по винтовой лестнице в прежние жилые помещения для прислуги. На площадке третьего этажа он прошел по коридору к двери своего обиталища, состоящего из нескольких маленьких комнат. Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь.
Нужно было более энергично возражать против ее плана. Теперь, когда Пендергаста нет, за нее отвечает он, Проктор. Но он знал, что никакие его аргументы не помогли бы. Он давно понял, что при всем его умении убедить почти любого человека с Констанс у него нет ни малейшего шанса на это. Оставалось только надеяться, что со временем Констанс смирится с реальностью, примет смерть Пендергаста и вернется к жизни…
Рука в перчатке, появившаяся откуда-то сзади, обхватила его за грудную клетку и сжала с неимоверной силой.
Захваченный врасплох, Проктор тем не менее инстинктивно прореагировал резким движением вниз, чтобы сбить непрошеного гостя с ног, но нападавший предвидел такую реакцию и воспрепятствовал ей. Проктор ощутил укол иглы, которая глубоко вошла ему в шею. Он замер.
– Не советую двигаться, – раздался странный шелковый голос, который Проктор, потрясенный до глубины души, мгновенно узнал.
Он не шевелился. Его поразило то, что кто-то одержал над ним верх, что кому-то вообще это по силам. Как такое возможно? А все из-за того, что он был занят своими мыслями и утратил бдительность. Он никогда не простит себе этого. Особенно потому, что знает: этот человек – злейший враг Пендергаста.
– Ты гораздо опытнее меня в искусстве рукопашного боя, – продолжал ровный голос. – Поэтому я позволил себе уравнять шансы. То, что ты сейчас чувствуешь в своей шее, – это, конечно, игла для подкожных инъекций. Я пока не надавил на поршень. В шприце доза пентонала натрия, очень большая доза. Я попрошу тебя всего один раз, повторять не буду: дай мне знать о своем согласии расслаблением тела. От твоей реакции будет зависеть, какую дозу ты получишь: всего лишь анестезирующую… или летальную.
Проктор взвесил варианты и позволил своему телу обмякнуть.
– Отлично, – произнес голос. – Насколько я припоминаю, тебя зовут Проктор?
Проктор хранил молчание. У него еще будет шанс изменить ситуацию; такие шансы всегда существуют. Нужно только подумать.
– Я уже некоторое время веду наблюдение за этим семейным особняком. Хозяин дома отсутствует и, похоже, больше никогда не вернется. Скорбь тяжела, как могильный камень. Почему бы вам всем не надеть траур?
Проктор лихорадочно перебирал в мозгу разные сценарии. Он должен выбрать один и реализовать его. Ему нужно время, немного времени, хотя бы несколько секунд…
– Нет настроения поболтать? Ну как хочешь. У меня еще очень много дел, так что я говорю тебе: спокойной ночи.
Почувствовав, как игла скользнула обратно, Проктор понял, что его время истекло… и что он, к огромному его удивлению, проиграл.

1

Проктор медленно вернулся в сознание из черных глубин. Плавание было дальним и, похоже, заняло немало времени. Наконец он открыл глаза. Веки были тяжелыми, и сил у него хватало только на то, чтобы держать их открытыми. Что случилось? Какое-то время он лежал без движения, оглядывая помещение. Потом понял: он лежит на полу своей гостиной.
Своей гостиной.
«У меня еще очень много дел…»
Все вдруг разом вернулось к нему, нахлынуло безумным потоком. Проктор попытался подняться, но у него ничего не получилось; он приложил удвоенные усилия и на этот раз сумел принять сидячее положение. Собственное тело казалось ему мешком с мукой.
Проктор посмотрел на часы. Одиннадцать пятнадцать. Он отсутствовал немногим более тридцати минут.
Тридцать минут. Один Господь знает, что могло произойти за это время.
«У меня еще очень много дел…»
С неимоверными усилиями Проктор поднялся на ноги. Комната покачивалась, и он ухватился за стол, яростно тряхнув головой, чтобы прочистить мозги. Он постоял с минуту, пытаясь собраться с силами и мыслями. Затем открыл ящик стола, вытащил «Глок-22» и засунул его за пояс.
Входная дверь в его квартирку была открыта, за нею виднелся центральный коридор этажа, предназначенного для слуг. Проктор подошел к открытой двери, оперся плечом о косяк, чтобы обрести устойчивость, а потом, словно пьяный, двинулся по коридору. Добравшись до узкой лестницы, он крепко ухватился за перила и на подкашивающихся ногах спустился по двум пролетам на первый этаж особняка. Эти усилия и ощущение крайней опасности, охватившее его, способствовали обострению его чувств. Он прошел по короткому коридору и открыл дверь, ведущую в общие комнаты.
Здесь он остановился и хотел позвать миссис Траск. Но передумал. Сообщать о своем присутствии вряд ли было разумно. К тому же миссис Траск, скорее всего, уже уехала к своей больной сестре в Олбани. И в любом случае это не она была в опасности. В первую очередь опасность грозила Констанс.
Проктор ступил на мраморный пол, собираясь войти в библиотеку, спуститься на лифте в подвал и предпринять для защиты Констанс все необходимые шаги. Но у библиотеки он снова остановился, увидев, что стол перевернут, а по полу разбросаны книги и разные бумаги.
Проктор быстро огляделся. Справа от него, в большом зале приемов, уставленном музейными шкафами с различными диковинными предметами, был настоящий кавардак. Постамент, на котором прежде стояла древняя этрусская погребальная урна, был опрокинут, а сама урна превратилась в черепки. Большая ваза со свежими цветами, всегда стоявшая в центре зала (миссис Траск ежедневно меняла цветы), грудой осколков лежала на мраморном полу, две дюжины роз и лилий плавали в луже воды. В дальнем конце зала, у прохода, ведущего в столовую, один из шкафов был распахнут, и дверца криво висела на одной петле. Словно кто-то, кого тащили прочь, изо всех сил цеплялся за нее.
Было совершенно ясно, что это следы отчаянной борьбы. И они вели из библиотеки через зал приемов прямиком к входной двери особняка. И в тот мир, что лежал за этой дверью.
Проктор пробежал по залу в длинное узкое помещение, где стоял обеденный стол, за которым до недавнего времени работала Констанс, исследуя семейную историю Пендергастов. Там царил хаос: повсюду валялись книги и бумаги, стулья были перевернуты, ноутбук сброшен на пол. А в дальнем конце этой комнаты, откуда арочный проход вел в вестибюль, обнаружилось кое-что еще более тревожащее: тяжелая входная дверь – которую почти всегда запирали и уж точно никогда не держали открытой – была приотворена, впуская внутрь яркие лучи полуденного солнца.
Отмечая с возрастающим ужасом все эти следы чьего-то вторжения, Проктор вдруг услышал донесшийся откуда-то из-за открытой двери приглушенный женский голос, зовущий на помощь.
Позабыв о головокружении, он бросился вперед, на бегу доставая пистолет из-за пояса. Он пробежал под аркой в вестибюль, ударом ноги распахнул входную дверь и замер под навесом крыльца, оценивая обстановку.
В дальнем конце подъездной дорожки передом к Риверсайд-драйв стоял «линкольн-навигатор» с тонированными стеклами. Его двигатель работал на холостом ходу, ближайшая к Проктору задняя дверь была открыта. Рядом с дверью стояла Констанс Грин со связанными за спиной руками. Отчаянно сопротивляясь, она повернулась в другую сторону от Проктора, но это, несомненно, были ее коротко стриженные волосы и ее оливковый плащ. Мужчина, которого Проктор тоже видел со спины, с силой затолкал Констанс в машину, придерживая ей голову, и захлопнул дверь.
Проктор вскинул пистолет и выстрелил, но человек перепрыгнул через капот машины, и пуля прошла мимо. Вторая пуля отрикошетила от пуленепробиваемого стекла, когда машина резко набрала скорость, оставив после себя облачко запаха жженой резины, и вылетела на Риверсайд-драйв. За тонированным задним стеклом мелькнули очертания Констанс, все еще яростно сопротивлявшейся. Машина, взревев двигателем, помчалась по улице и вскоре исчезла из виду.
Перед тем как похититель запрыгнул в машину, он повернул голову к Проктору, и их глаза встретились. Ошибиться было невозможно: странные разноцветные глаза, бледное точеное лицо, аккуратная бородка, рыжеватые волосы и холодный, жестокий взгляд… Это был не кто иной, как Диоген, брат Пендергаста и его непримиримый враг, которого все они считали мертвым – убитым Констанс более трех лет назад.
И теперь он появился вновь. И похитил Констанс.
Выражение глаз Диогена – свирепый, темный, неистовый блеск торжества – было настолько ужасным, что на какое-то мгновение даже у видавшего виды Проктора опустились руки. Но его оцепенение длилось лишь доли секунды. Стряхнув с себя страх и действие пентонала натрия, он бросился следом за машиной, пробежал по дорожке и одним прыжком преодолел подстриженную живую изгородь.

2

Проктор, в юности бывший первоклассным бегуном (он поставил рекорд на выносливость в учебном центре в Форт-Беннинге и с тех пор поддерживал физическую форму на высоком уровне), понесся за «навигатором» на полной скорости. Машина стояла под красным светом на перекрестке в полутора кварталах от дома Пендергаста. Проктор пробежал это расстояние менее чем за пятнадцать секунд. Но когда он приблизился к машине, загорелся зеленый и «навигатор» сорвался с места.
Встав в позицию для стрельбы, Проктор прицелился и выстрелил два раза в задние колеса – сначала в левое, потом в правое. Пули попали в цель, резина на обоих колесах вздрогнула от удара. Но на глазах у Проктора покрышки снова накачались со взрывным шипением. Самонаддув. «Навигатор» с Диогеном за рулем обогнул машину, ехавшую впереди, и помчался по Риверсайд, петляя среди автомобилей.
Проктор развернулся и побежал назад к особняку, засовывая пистолет за пояс и вытаскивая из кармана телефон. Его сведения о контактах Пендергаста в ФБР и других федеральных агентствах были ограниченны, а кроме того, в такой ситуации звонок в ФБР только замедлил бы дело. Это был вопрос местной полиции. Проктор набрал 911.
– Девять-один-один, чрезвычайное реагирование, – ответил бесстрастный женский голос.
Проктор добежал до особняка, ворвался в дверь и промчался по общим комнатам в заднюю часть дома. В целях безопасности и конфиденциальности его сотовый был зарегистрирован на вымышленное имя и ложный адрес, и он знал, что эта информация уже высветилась на экране оператора.
– Меня зовут Кеннет Ломакс, – сказал Проктор, используя имя прикрытия. Он снял ложную панель со стены в коридоре и вытащил оттуда тревожную сумку, которую приготовил как раз для такого чрезвычайного случая. – Я только что стал свидетелем похищения.
– Место, пожалуйста.
Засовывая в сумку «глок» вместе с дополнительными магазинами, Проктор назвал место:
– Я видел, как мужчина за волосы вытащил из дома женщину, она кричала в голос, звала на помощь. Он запихнул ее в машину и уехал.
– Описание?
– Черный «линкольн-навигатор» с тонированными стеклами, движется на север по Риверсайд.
Он назвал регистрационный номер, схватил сумку и через кухню пробежал в гараж, где стоял «роллс-ройс силвер рейт» пятьдесят девятого года, принадлежащий Пендергасту.
– Пожалуйста, оставайтесь на линии, сэр. Я отправляю патрули на перехват.
Проктор включил зажигание, выехал на подъездную дорожку и повернул на север по Риверсайд-драйв, оставляя за собой на асфальте полосу резины в десять футов, пока он набирал скорость, дважды проехав на красный свет. Машин было мало, и он видел на полмили вперед. Вглядываясь сквозь дымку, он пытался разглядеть «навигатор», и ему показалось, что он заметил машину в десяти кварталах от себя.
Проктор увеличил скорость, протиснулся между двумя такси, еще раз проехал на красный свет под свирепый рев гудков. Он знал, что ввиду вероятного похищения оператор службы 911, оповестив патрульные машины, позвонит в Детективное бюро. А также постарается извлечь побольше информации из свидетеля похищения. Не отключая телефон, Проктор кинул его на пассажирское сиденье. Потом задействовал полицейскую рацию, установленную под приборной панелью.
Он снова придавил педаль газа, и перекрестки замелькали за окном, сливаясь воедино. «Навигатора» больше не было видно впереди, даже на прямой до квартала Вашингтон-Хайтс. Наиболее логичным маршрутом бегства для этого негодяя мог бы стать Вест-Сайд-хайвей, но въездов на эту автостраду не было на протяжении всей северной части Риверсайд-драйв. До Проктора донесся звук сирен – полиция среагировала быстро.
Внезапно в зеркале заднего вида он заметил «навигатор» – машина выехала на Риверсайд-драйв со 147-й улицы и направилась на юг. Проктор понял, что Диоген нырнул на улицу с односторонним движением против трафика и был вынужден развернуться.
Сжав губы, Проктор оценил обстановку вокруг. Потом резко повернул рулевое колесо влево. В то же время он заблокировал колеса ручным тормозом, чтобы развернуть машину заносом. Откликом на его маневр стали протестующие гудки и скрежет тормозов. Наконец машина развернулась на сто восемьдесят градусов, и тогда Проктор отпустил ручник и дал газ. Большая машина рванулась вслед за «навигатором». Вдали замигали проблесковые маячки, сопровождаемые воем сирен.
В пяти кварталах от Проктора «навигатор» свернул на Западную 145-ю улицу. Это было лишено всякого смысла: 145-я быстро заканчивалась тупиком на парковке Ривербэнк-Стейт-парка, зеленой зоны, созданной, по иронии судьбы, на очистных канализационных сооружениях, втиснутых между Гудзоном и Вест-Сайд-хайвеем. Неужели Диогена ждет у берега быстроходный катер?
Проктору потребовалось полминуты, чтобы пробиться через трафик и круто свернуть на Западную 145-ю. Но прежде чем продолжать погоню, ему совершенно необходимо было понять, что на уме у Диогена. Он остановил машину и, достав из сумки маленький, но мощный бинокль, оглядел ландшафт впереди: дорогу, парковку и подъездные полосы к ней. Нигде никакого черного «навигатора». Куда он делся, черт его побери?
Проктор убрал бинокль в сумку. И в этот момент краем глаза увидел справа какой-то разрыв в живой изгороди. Малозаметная боковая дорога резко поворачивала в сторону автострады Вест-Сайд-хайвей. Трава и кусты у обочины выглядели примятыми, в воздухе висела тонкая, рассеивающаяся пелена пыли, а на земле виднелись свежие отпечатки протекторов.
Проктор еще раз поднес бинокль к глазам. Вдали на автостраде он увидел «навигатор», на полной скорости движущийся на север. Проктор выругался. Предпринятые маневры позволили Диогену оторваться не меньше чем на полмили.
Снова нажав на газ, он свернул с главной дороги, проделал петляющий, опасный путь вдоль набережной до автострады и грубо вторгся в поток машин, затем схватил с пассажирского сиденья телефон:
– Это Кеннет Ломакс. Подозреваемая машина движется на север по Вест-Сайд-хайвею, приближается к мосту Джорджа Вашингтона.
– Сэр, – спросила оператор, – почему вы так уверены?
– Потому что я ее преследую.
– Не преследуйте ее, сэр. Пусть ситуацию разруливает полиция.
Проктор редко повышал голос, но в этот момент не удержался:
– Так сделайте уже что-нибудь, черт побери, и сделайте немедленно!
Он швырнул телефон на сиденье, проигнорировав ответ оператора.
Преодолевая подъемы и ныряя под уклон, «роллс-ройс» мчался по Вест-Сайд-хайвею, который огибал Гудзон-Ривер-Гринуэй. Проктор гнал машину со скоростью более ста миль в час, зная, что Диоген делает то же самое. Впереди и наверху дыбился виадук федеральной дороги I-95, переходящий в мост Вашингтона. «Навигатора» не было видно. Возможно, Диоген съехал с трассы и погнал в Нью-Джерси, либо на Лонг-Айленд, либо в Коннектикут? Или же он остался на автостраде, чтобы проехать последний отрезок по Манхэттену и направиться на север в Уэстчестер?
Проктор опять выругался. Он пробежался по полицейским волнам и услышал переговоры патрульных машин, отвечающих на сообщение о черном «линкольн-навигаторе» с тонированными стеклами, направляющемся на север по Вест-Сайд-хайвею. Вот только «навигатор» теперь – так или иначе – покинул Вест-Сайд-хайвей.
Погоня закончилась.

3

Однако она продолжалась.
В последний момент, доверившись инстинкту, Проктор свернул к выезду на мост, для чего ему пришлось пересечь три полосы движения, и он едва не потерял контроль над машиной, когда она преодолевала обнесенный ограждением крутой пандус. Проктор выбрал нижний уровень моста, потому что здесь было меньше грузового транспорта, а значит, можно было позволить себе большую маневренность и скорость. Переговоры полицейских по хрипящей рации доказывали, что все их поиски безрезультатны. Из телефона на сиденье снова громко зазвучал голос оператора службы 911. Проктор знал, что, когда копы прекратят неудавшиеся поиски, они заинтересуются его персоной. У него не было времени на нежелательные вопросы или – еще хуже – вероятное задержание. Он схватил телефон и, опустив стекло, выбросил его в окно. У него в сумке лежал другой незарегистрированный телефон с предоплатой.
Добравшись до конца моста и до Нью-Джерси, Проктор перед пунктом оплаты сбросил скорость до семидесяти миль, не желая, чтобы его останавливали за превышение скорости в столь критический момент. Он преодолел путаницу уходящих в разные стороны полос и двинулся на запад по федеральной трассе I-80 «Экспресс». Через пятнадцать минут он покинул федеральную трассу по съезду 65 и направился в аэропорт Тетерборо.
Проктор пришел к выводу, что у Диогена есть только два возможных варианта побега: укрыться где-то неподалеку в заранее подготовленном для этой цели безопасном доме или увезти Констанс куда-нибудь подальше на частном транспорте. Если Диоген скрылся поблизости, то предпринимать что-либо было поздно. Если он планировал увезти Констанс куда-нибудь подальше, то не мог рисковать, оставаясь в «навигаторе», ведь регистрационный номер его машины известен. Невозможно было бы также затащить жертву похищения в самолет или в какой-либо другой общественный транспорт. Так что единственным вероятным пунктом его назначения был Тетерборо – ближайший аэропорт, который принимал частные самолеты, выполняющие дальние рейсы.
Проктор свернул на Индастриал-авеню и остановил «роллс» у бровки тротуара возле ближайшего входа в аэропорт. Он оглядел находящиеся рядом сооружения: башню, пожарное депо, здания сервисных служб. Никаких следов «навигатора» не обнаружилось, но это ничего не значило: машина уже могла быть оставлена где-то позади или внутри любого из полудюжины ангаров. Открыв дверь, Проктор вышел из «роллса» и быстро окинул взглядом взлетные полосы – ни на одну из них не выруливал самолет, – потом перевел взгляд на небо. Один самолет набирал высоту, на глазах у Проктора он убрал шасси. Но в воздушном пространстве над территорией трех штатов летало много воздушных судов, и Проктор не мог быть уверен, что Диоген в этом конкретном самолете.
По крайней мере, пока не мог.
Он вернулся в «роллс», включил ноутбук, вышел в Интернет и вывел на экран схему Тетерборо. Потом зашел на сайт «Эйрнав», чтобы получить информацию по аэропорту: широту, долготу, оперативную статистику, размеры взлетно-посадочных полос. Две взлетно-посадочные полосы Тетерборо имели длину около семи тысяч футов и были способны принимать фактически любые самолеты. Проктор отметил, что аэропорт обслуживает около четырехсот пятидесяти самолетов в день, шестьдесят процентов которых относятся к авиации общего назначения. Он прокрутил страницу сайта и наконец нашел сведения о наземном обслуживании, о техобслуживании самолетов и о чартерных перевозках. Запомнил всю информацию.
Включив передачу, он въехал на территорию аэропорта и двинулся мимо ряда зданий, пока не добрался до того, которое стояло в самом начале взлетной полосы номер один. Здание представляло собой большой ангар с крупной надписью: «СЕВЕРО-ДЖЕРСИЙСКАЯ ЛЕТНАЯ ПОДГОТОВКА». Схватив свою тревожную сумку, Проктор выпрыгнул из машины и побежал к ангару. Он быстро заглянул внутрь и поспешил дальше – к концу взлетной полосы. В распоряжении летной школы было с полдюжины видавших виды самолетов «Сессна-152», стоящих на бетонированной площадке. В ближайшем самолете сидели двое, видимо пилот-инструктор и курсант, и просматривали план полета перед уроком.
Приняв озабоченный вид, Проктор подбежал к самолету и помахал им, чтобы они открыли окна. Они посмотрели на него. По выражению их лиц ему мгновенно стало ясно, кто из них пилот, а кто – обучаемый.
– Пожалуйста, помогите мне! – взмолился Проктор намеренно высоким жалобным голосом. – Вы не видели только что мужчину и женщину – они должны были садиться здесь в самолет?
Двое мужчин в «сессне» переглянулись.
– Женщина молодая, двадцати с небольшим лет, темноволосая. Мужчина высокий, с аккуратной бородкой, на щеке шрам.
– Мистер, вы не должны здесь находиться без разрешения, – сказал пилот.
Проктор перевел взгляд на ученика – тот был старше пилота и пребывал в очевидном возбуждении от одного сидения в самолете.
– Это был мой босс, – выдохнул Проктор, взмахнув сумкой. – Забыл взять вот это. По сотовому до него не дозвониться. Это жизненно важно, ему необходима информация из документов, которые лежат здесь.
– Да, я их видел, – сказал ученик. – Они сели в самолет минут пять назад. Он ждал их прямо здесь, на полосе. У женщины был какой-то болезненный вид. Она нетвердо стояла на ногах.
– А что это был за самолет? – спросил Проктор.
Пилот нахмурился:
– Сэр, мы не имеем права…
Но ученик, явный энтузиаст, заговорил, перебивая пилота:
– Это был двухмоторный реактивный самолет. «Лирджет». Модели не знаю.
– Да, – кивнул Проктор. – «Лир». Это точно он. Огромное спасибо. Попробую найти способ связаться с ним.
Пилот открыл было рот, но не успел он что-то сказать, как Проктор развернулся и поспешил назад мимо ангара летной школы.
Вернувшись в машину, он нашел сайт «Флайтавэр» и ввел в строку поиска KTEB – код ИКАО (Международной организации гражданской авиации) для аэропорта Тетерборо. Теперь на экране появилась карта территории трех штатов с Тетерборо в центре, на которую были наложены призрачные белые знаки – крохотные самолеты, разлетающиеся в разных направлениях. Под картой располагались две таблицы: «Прибытия» и «Отправления».
Проктор быстро просмотрел таблицу «Отправления». Там было несколько строк данных в обратном хронологическом порядке. Каждая строка соответствовала отлету самолета из Тетерборо за несколько последних часов, в строке указывались бортовой номер и тип самолета, место назначения, время вылета и ожидаемое время прибытия.
Сейчас часы показывали 12:45 дня. Судя по информации на сайте, в последние минуты вылетели три самолета – в 12:41, 12:32 и 12:29. Так что в последние пять минут только один самолет покинул аэропорт.
Проктор уточнил тип самолета, вылетевшего в 12:41. Конечно, это был ЛДж45 – «Лирджет-45». Конечный пункт полета – КОМА. Проктор быстро заглянул в справочник ИКАО: под этим кодом значился аэродром Эппли в Омахе, штат Небраска.
На сайте был указан бортовой номер – LN303P. Проктор кликнул по нему, и открылось новое окно – карта, показывающая предполагаемую траекторию полета из Нью-Джерси в Небраску. Маленький символ, изображающий самолет, имел сзади тонкий короткий хвостик, идущий от Тетерборо: штриховая линия, слегка искривлявшаяся в двух местах, направлялась на запад от иконки самолета, показывая предполагаемый курс. Ряд данных с одной стороны экрана сообщал, что у самолета предполагаемая крейсерская скорость 420 узлов, в настоящий момент он поднялся на шесть тысяч футов, а планирует набрать высоту девятнадцать тысяч.
Проктор закрыл карту. Теперь он знал две крайне важные вещи: Диоген и Констанс сели на «лирджет» и Диоген в полетном плане, поданном в Федеральную авиационную администрацию, обозначил пункт назначения в Небраске. Правила полетов по приборам требовали подачи полетных планов; попытка отправиться в полет без подачи такого плана немедленно вызвала бы нежелательную и тщательную проверку.
Просматривая таблицу «Прибытия», проктор увидел, что «лирджет» с бортовым номером LN303P приземлился всего лишь получасом ранее. Значит, это был не местный чартер – Диоген использовал возвратный чартер из другого аэропорта, чтобы понадежнее замести следы.
Умно. Но недостаточно умно. Диоген не подумал (а может, просто не знал этого), что нужно заблокировать свой бортовой номер от сайта, занимающегося отслеживанием передвижения гражданских самолетов. И теперь Проктор точно знал, куда направляется самолет.
Но польза от этого знания была относительной. Потому что с каждой минутой Диоген удалялся в сторону Небраски со скоростью несколько сотен миль в час.

4

Судя по информации сайта «Эйрнав», изученного Проктором ранее, «Дебонэйр авиэйшн сервисиз» была единственной чартерной компанией, которая в настоящее время действовала на территории Тетерборо. Проезжая мимо ряда зданий технических служб, Проктор нашел наконец вывеску этой чартерной компании. Он остановил машину у двери со вставками матового стекла, заглушил двигатель, взял сумку и ноутбук и быстро вышел из машины.
Внутри помещения, как и в других подобных учреждениях, все было удобно, но в высшей степени функционально: большинство чартерных операторов служили в прошлом либо пилотами, либо военными. Тут стояли три стола, из которых занят был только один. На стенах висели авиационные плакаты в рамочках. Открытая дверь в задней части офиса, видимо, вела в архив.
Проктор окинул взглядом человека за столом: лет пятидесяти, коротко стриженные седеющие волосы, мощное телосложение. Табличка с именем на его столе гласила: БОУМАН. Тот в свою очередь смотрел на Проктора, явно оценивая потенциального клиента.
Проктор обдумал ситуацию. То, о чем он хотел попросить, выходило за рамки обычного и требовало, как правило, времени – больше, чем у него было. Он быстро, но методично взвесил имеющиеся у него варианты, доводя каждый алгоритм решения до логического конца. Потом сел на свободный стул перед столом, положил компьютер на пол, а тревожную сумку поставил на колени, придерживая ее руками.
– Мне немедленно нужен чартер, – сказал он.
Человек мигнул, глядя на него.
– Немедленно? – уточнил он.
Проктор кивнул.
– Что за спешка? – спросил человек.
На его лице тут же появилось подозрительное выражение, за которым скрывался безмолвный вопрос: «Что-то противозаконное?»
– Ничего криминального, – ответил Проктор. Он уже решил про себя, что только определенная степень честности вкупе с другими побудительными мотивами может дать нужный ему результат. – Это операция преследования.
Услышав такую формулировку, человек оживился. Он посмотрел на Проктора новым взглядом – как один военный на другого.
– Полиция? – спросил он.
Проктор сделал неопределенный жест рукой:
– Специальные силы. – Он посмотрел на рамочку на стене за Боуманом. – Служили в авиации?
Боуман кивнул. Подозрительный взгляд смягчился.
– Почему бы вам не обратиться в полицию?
– Дело связано с похищением. Подключение полиции может привести к смерти заложника. Похититель умен и не остановится ни перед чем. Кроме того, это деликатное личное дело, и время – критический фактор. Я должен добраться до места назначения прежде, чем похититель исчезнет.
Боуман снова кивнул, теперь медленнее:
– Место назначения?
– Аэродром Эппли, Омаха.
– Омаха, – повторил человек. – Вам понадобится немало керосина, мой друг. Сколько будет продолжаться стоянка?
– Стоянки не будет. Полет в один конец.
– Тем не менее вам придется заплатить за обратный рейс.
– Разумеется.
– Количество пассажиров?
– Все пассажиры перед вами.
Пауза.
– Вы понимаете, что такой чартер, заказанный в последнюю минуту, требует значительной доплаты, учитывая бумажную волокиту и накладные расходы?
– Нет проблем.
Человек задумался на мгновение. Потом повернулся к компьютеру у себя на столе и принялся стучать по клавишам. Проктор тем временем открыл свой ноутбук и проверил статус самолета Диогена. Иконка LN303P все еще двигалась в западном направлении. Самолет шел на высоте двенадцати тысяч футов, приближаясь к крейсерской скорости.
– Вам повезло, – заговорил Боуман. – У нас есть свободный самолет – «Пилатус PC-двенадцать». У нас есть и лицензированный пилот в аэропорту; он сейчас обедает. – Боуман подтянул к себе калькулятор. – Включая топливо, оплату услуг за стоянку в аэропорту, посадочные сборы, полетный сегмент, посуточную аренду, порожний возврат, плюс пятнадцатипроцентная надбавка за амортизацию, это будет одна тысяча двести за…
– Не годится, – прервал его Проктор.
Боуман перевел на него взгляд:
– Почему?
– «РС-двенадцать» – одномоторный турбовинтовой. Мне нужен джет.
– Джет?
– Я преследую «Лирджет сорок пять». Мне нужно что-нибудь, развивающее такую же скорость. Или еще бо́льшую.
Подозрительный взгляд на мгновение вернулся, потом Боуман снова посмотрел на монитор:
– Да, у нас есть один такой. «Гольфстрим IV». Но он не сможет вылететь в ближайшее время.
– Почему?
– Я сказал вам, что у нас есть пилот. Но не говорил про двух пилотов. Такие джеты не пилотируют в одиночку. – Он снова застучал по клавишам. – У меня есть кое-кто в резерве; могу вызвать его – он приедет рано утром. В том случае, если вас не смущает дополнительная плата за «гольфстрим»…
– Не годится.
Боуман замолчал и уставился на Проктора.
– Мне нужно вылететь немедленно, – продолжил Проктор ровным голосом.
– А я вам говорю, что второй пилот будет только завтра утром.
Проктор еще раз взвесил варианты. Обычно его первым выбором было насилие. Но в сложившихся обстоятельствах оно представлялось малопригодным; к тому же для успеха ему требовалось добровольное сотрудничество.
– Какова будет обычная плата за полет туда-обратно до Омахи на «Гольфстриме IV»?
Боуман опять взялся за калькулятор:
– Три восемьсот за час.
– Значит, я предполагаю… при полете в одну сторону, который займет три часа… мы имеем что-то около двадцати пяти тысяч долларов.
– Похоже на то… – начал было Боуман, но снова замолчал, когда Проктор залез в сумку, вытащил несколько стодолларовых пачек и положил их на стол. – Здесь тридцать тысяч. Полетели.
Человек посмотрел на аккуратные пачки:
– Я же вам сказал, у меня нет вто…
– Вы лицензированный пилот, верно? – перебил его Проктор и кивком указал на вторую рамочку на стене.
– Да, но…
Проктор без слов вытащил из сумки пять тысяч и добавил их к стопке. Сумку он не стал закрывать, чтобы Боуман мог видеть еще пачки стодолларовых купюр – в сумме почти на миллион долларов – и два «Глока-22».
Человек перевел взгляд с денег на столе на сумку, потом опять на стол. Наконец он взял трубку и набрал номер:
– Рей? У нас срочный вылет. Да, прямо сейчас. Омаха. Нет, обратно порожний рейс. Я буду вторым номером. Давай сюда. Быстро. – Он около минуты слушал, что говорят на том конце. – Так скажи ей, чтобы подождала до утра, черт побери!
Во время этого разговора Проктор снова проверил полет Диогена по «Флайтавэр». К его удивлению и смятению, самолет всего несколько мгновений назад изменил курс и теперь имел путевой угол ноль-четыре-ноль. Проктор кинул взгляд в информационное окно полета в правой части экрана и увидел новый пункт назначения: уже не КОМА, а CYQX. Этот код по ИКАО принадлежал международному аэропорту Гандер на Ньюфаундленде.
Значит, Диогену показалось недостаточным воспользоваться возвратным чартером для бегства из Тетерборо. Похоже, он запросил разрешения Федерального управления гражданской авиации на новый полетный план, поменяв пункт назначения с Омахи на Гандер, чтобы быть уверенным, что его не преследуют.
Пока Проктор исследовал информацию в своем ноутбуке, Боуман сделал несколько коротких звонков.
– Ладно, – сказал он, собирая пачки денег. – Мой пилот на пути сюда, а мы заправляем самолет. Я составлю полетный план, и мы можем вылететь немедленно.
– Произошло изменение пункта назначения, – перебил его Проктор. – Мы летим не в Омаху. Летим в Гандер, Ньюфаундленд.
– Ньюфаундленд? – Боуман нахмурился. – Минуточку. Это уже международный полет, и…
– Не имеет значения. Расстояние короче. Я заплачу все, что потребуется. – Проктор вытащил из сумки еще одну пятитысячную пачку, помахал ею в воздухе и сунул обратно. – Делайте то, что полагается. И давайте уже свалим отсюда в жопу.
Это неожиданное ругательство, произнесенное обычным для Проктора бесстрастным тоном, оказалось самым убедительным аргументом. Боуман выдохнул, потом неторопливо кивнул.
– Дайте мне минуту на подготовку, – сказал он непонятным тоном, то ли удовлетворенным, то ли обескураженным. – Мы будем в воздухе через десять минут.

5

Полетный план из Тетерборо в Гандер предусматривал беспосадочный полет протяженностью в тысячу сто миль через Кейп-Энн (штат Массачусетс), Новую Шотландию и Ньюфаундленд. Включая время на рулежку, взлет и сброс скорости при подлетном спуске, ожидаемое время полета составляло один час пятьдесят одну минуту. И только спустя час тридцать минут полета Проктор сумел переговорить с диспетчерской Гандера.
Проктор убедился, что Гандер и есть фактический пункт назначения Диогена. Больше никаких отклонений не было, и его самолет в настоящее время заходил на посадку. Хотя Диоген на старте имел выигрыш во времени, но, поскольку сначала он взял курс на Омаху и два самолета имели фактически одинаковую крейсерскую скорость, сейчас его отрыв от Проктора не превышал получаса. Однако пилоты «гольфстрима», Боуман и другой, по имени Рей Крисп, были строгими приверженцами протокола – как и все профессиональные пилоты, насколько было известно Проктору, – и они категорически не позволяли ему воспользоваться их радио, сколько бы денег он ни предлагал.
Наконец, когда самолет вышел на нисходящую траекторию и диспетчерская Гандера повела их, Боуман включил связь:
– Гандер, это тройка-девятка-семерка-браво на четыре тысячи пять сотен, запрашиваю информацию на посадку.
Послышался треск помех.
– Девятка-семерка-браво, четыре-четыре-пять-два, ваша полоса три. Точка установления связи с диспетчерской службой девять.
– Посадочная полоса три, девятка-семерка-браво, – сказал Боуман и повесил микрофон.
В тот же миг Проктор схватил микрофон и, отойдя настолько, чтобы пристегнутые пилоты не смогли дотянуться до него, нажал кнопку передачи.
– Диспетчерская Гандера, – быстро проговорил он. – «Лирджет сорок пять», повторяю, «Лирджет сорок пять», бортовой номер LN303P, прямо сейчас приземляется на третью полосу. Задержите самолет на рулежной дорожке.
Несколько секунд рация молчала, потом ответила:
– Диспетчерская Гандера. Повторите.
– Задержите «лирджет», бортовой номер LN303P, – сказал Проктор. – Не позволяйте пассажирам выйти. На борту заложник.
Боуман и Крисп поспешно расстегивали ремни.
– Кто говорит? – спросил диспетчер. – Это не полицейская частота.
– Я повторяю: на борту заложник. Сообщите властям.
– Любая просьба такого рода должна делаться по полицейскому каналу. Вы поняли, тройка-девятка-семерка-браво?
Боуман шагнул к Проктору с мрачным выражением на лице. Он без слов протянул руку к микрофону.
Проктор хотел сказать еще что-то, но, уже начав говорить, понял, что его попытка не удалась. Он уперся в стену канадской бюрократии, чего и следовало ожидать.
– Отдайте мне радио, – велел Боуман.
В этот момент радио снова затрещало:
– Тройка-девятка-семерка-браво, вы меня поняли?
– Вы только добьетесь того, что самолет будет захвачен, – сказал Боуман. – И не тот, который вы преследуете. И нам придется нести ответственность.
Проктор помедлил. Стрельнул глазами в сторону своей сумки, висящей на спинке одного из пассажирских сидений.
– И что вы собираетесь сделать? Застрелите нас? – спросил Боуман. – Это кончится только тем, что самолет разобьется. Отдайте мне радио.
Проктор без слов протянул ему микрофон.
Боуман быстро поднес его к губам:
– Говорит тройка-девятка-семерка-браво. Игнорируйте последнее. Пассажир проник в кабину.
Голос из диспетчерской Гандера ответил:
– Вас понял. Помощь при посадке понадобится?
– Ответ отрицательный. Пассажир немного навеселе. Мы его выставили из кабины и заперлись.
Вешая микрофон, Боуман не сводил глаз с Проктора, потом вернулся на свое сиденье.
– Это говорили ваши сорок тысяч, приятель, – сказал он. – Иначе мы бы сдали вас полиции за такой трюк.
Проктор ответил ему таким же пристальным взглядом и вернулся на свое место. Он сделал все, что мог, и его последнее действие было ошибкой. Его рассуждения оказались неверны. Он не был ни полицейским, ни федеральным агентом. Он не мог принудить власти к действию, в особенности власти чужой страны, глупо было даже пытаться. Ему придется самому иметь дело с Диогеном, когда он вернется на твердую землю.
И это было в его силах. Он уже и так далеко зашел. Гандер был самым крупным восточным портом Северо-Американского континента, он разве что не раскачивался на волнах Атлантики. Теперь вопрос состоял вот в чем: является ли Ньюфаундленд конечной точкой на пути Диогена? Или всего лишь промежуточной остановкой? Много аргументов имелось в пользу первой версии. Место было самое что ни на есть подходящее: у черта на рогах, бескрайний пустой ландшафт – идеальный уголок, чтобы залечь здесь на дно. Ограниченная дальность полета «лира» делала путешествие через Атлантику крайне опасным, на пределе возможности.
После посадки Проктор займется тем, что умеет лучше всего: начнет охоту на клиента. На это, вероятно, уйдет какое-то время. Но теперь Диогену негде будет скрыться, не будет у него и времени организовать что-то новое. Проктор не даст ему продыха. К тому же на руках у его противника опасный, не желающий подчиняться заложник. Нет, поиски не продлятся долго; вопрос только в том, каким будет их исход.
Проктор, конечно, понимал, что у него нет никаких убедительных доказательств того, что Диоген и Констанс находятся на том «лирджете», кроме сведений, полученных в летной школе Тетерборо. Но отсутствие потенциальных маршрутов бегства, возвратный чартер, неожиданное изменение конечного пункта маршрута прямо в воздухе – все это говорило о Диогене. Так подсказывало Проктору его чутье. К тому же других ниточек у него не имелось.
Эти мысли занимали его по мере снижения самолета к посадочной полосе три в аэропорту Гандера. В иллюминаторе он видел тусклую серо-зеленую растительность, уступавшую место широкой полосе асфальта. Раздался скрежет колес об асфальт, затем рев двигателей, переведенных в реверс. По мере падения их скорости на полосе Проктор сильнее прижимался к иллюминатору, высматривая самолеты, двигающиеся по рулежной дорожке или припаркованные у ворот, – искал «лир». Самолета нигде не было видно.
Но потом он увидел кое-что. Прямо по пересекающим их посадочную полосу асфальтовым лентам двигались два человека, появившиеся из ангара и направлявшиеся к припаркованному джету – «бомбардир-челленджеру», судя по его виду. Такой самолет легко пересекает океан, к тому же Проктор не смог бы эффективно преследовать его, учитывая свой чартер. Первой шла молодая женщина в оливковом плаще, с опущенной темноволосой головой. Констанс. Следом за ней, положив одну руку ей на плечо, а другую прижав к ее спине, шел мужчина. Он повернулся, посмотрел направо, налево… и даже на таком расстоянии Проктор безошибочно узнал высокую худую фигуру, аккуратно подстриженную бородку и рыжие волосы Диогена.
Констанс шла какой-то странной, скованной походкой. Не стоило и сомневаться, что Диоген прячет пистолет в руке, прижатой к ее спине.
Прилив адреналина обжег Проктора изнутри, и он отвернулся от иллюминатора, но их самолет все еще бежал по взлетно-посадочной полосе. Прежде чем он сумеет выпрыгнуть из аварийного выхода, пройдет насколько минут.
Он снова посмотрел в иллюминатор. Две фигуры поднимались по трапу в пассажирский отсек «бомбардира». В самый последний миг, прежде чем Констанс исчезла в темноте салона, она начала сопротивляться, и Проктор увидел, как Диоген молниеносным движением вытащил из кармана полотняный мешок и набросил ей на голову… Потом дверь за ними закрылась, и эта сцена насилия исчезла.
Когда самолет Проктора вырулил к остановке, «бомбардир» уже поднялся в воздух.

6

Во время полета из Тетерборо Проктор часть времени провел за изучением аэропорта и городка Гандер. В 1940-х годах международный аэропорт Гандер был важнейшим пунктом дозаправки для самолетов, направлявшихся на Британские острова и дальше. Но с появлением современных авиалайнеров с гораздо большей дальностью полета Гандер оказался не у дел. В настоящее время аэропорт использовался чаще для аварийных посадок трансатлантических рейсов из-за медицинских или технических проблем. 11 сентября 2001 года, когда воздушное пространство над Штатами после разрушения башен-близнецов было закрыто, Гандер непродолжительное время играл важную роль в операции «Желтая лента», принимая более трех дюжин перенаправленных самолетов в день. В другие времена этот аэропорт оставался относительно полусонным местом, его повседневностью стали военные операции и грузовые полеты в Исландию. Близлежащий городок был скучным, холодным, унылым: обдуваемое ветрами, лишенное деревьев место под серым, грозящим снегопадами небом.
Размышляя о том, что делать дальше, Проктор рискнул сделать предположение, касающееся одной особенности Гандера. Из-за его отдаленного местонахождения и относительной близости к заокеанским пунктам назначения городок, возможно, стал берегом, на который выбрасывало пилотов определенного типа: уволенных из ВВС, из гражданской авиации, временно безработных – в общем, летчиков, которые за хорошую цену могут согласиться оказать необычную или даже сомнительную услугу.
В данный момент Проктор сидел за столом в баре «Кроссвинд» – одном из нескольких убогих сооружений, которые, словно слизняки, прилепились к аэропорту, обосновались за терминалами, взлетно-посадочными полосами, зданиями технических служб Гандера. В баре никого не было, если не считать Проктора и бармена. Он посмотрел на часы: почти четыре тридцать. Диоген поднялся в воздух полчаса назад. Проктор постарался не думать об этом, пригубил еще «Хайнекена» и замер в ожидании. Последние полчаса он рыскал по аэропорту и вокруг, задавал осторожные вопросы о подходящем пилоте, и в конце концов его направили в этот бар.
Диоген опять опережал его на шаг, а может, и на два. Негодяй предвидел, что до Гандера за ним будет погоня, и потому здесь его ждал новый заправленный самолет, готовый взлететь сразу же по его прибытии и отправиться дальше, на сей раз в трансатлантический полет. Его промашка (то, что он не скрыл бортовой номер от сайтов, отслеживающих перемещения гражданских самолетов) в конечном счете оказалась вовсе не промашкой; скорее, он просто не стал заботиться об этом, так как был совершенно уверен, что сумеет избежать захвата. А может быть, он наслаждался погоней: Диоген всегда предпочитал изощренную игру чему-то менее рискованному и простому. Иначе зачем бы он оставил Проктору жизнь? Безопаснее для него было бы дать противнику смертельную дозу пентотала натрия – но тогда это не было бы так забавно. И конечно, к этому моменту Диоген уже узнал, что его преследуют, скорее всего, из-за дурацкого – теперь Проктор понимал это – радиовызова диспетчерской Гандера. Реакция Проктора на похищение Констанс была серией катастрофических неудач, наверное самых крупных в его жизни. Но теперь он должен отбросить это и взять себя в руки, подавить эмоции и ярость, которые влияют на его суждения, и действовать дальше с холодным расчетом.
Включив ноутбук, он узнал, что «бомбардир» подал полетный план до Шеннона в Ирландии. С учетом того, что самолет теперь находился далеко над Атлантикой и не отклонялся от поданной заявки, Проктор почти не сомневался, что его пункт назначения и есть Шеннон. Два пилота Проктора из «Дебонэйр авиэйшн сервисиз» не могли лететь через Атлантику – не позволяла дальность полета их самолета. И вообще, они практически выгнали его, угрожая сдать властям, если он немедленно не выплатит все сполна и не покинет борт.
Для предстоящей погони Проктору требовался пилот другого сорта, без особого пиетета по отношению к правилам и установкам, иначе ему не догнать Диогена. Проктору назвали имя такого пилота, и он должен был появиться здесь с минуты на минуту.
Образ Констанс, яростно сопротивляющейся, когда ей на голову надевали мешок, до сих пор стоял у него перед глазами. Проктор сделал еще глоток пива, прогоняя этот образ.
В этот момент дверь заведения распахнулась, и вошел человек. Относительно невысокий, около пяти футов семи дюймов, он держал себя уверенно, как победитель немалого числа пьяных потасовок. Ему было лет сорок с небольшим, он высоко зачесывал свои блестящие черные волосы и носил летчицкую кожаную куртку, потертую за долгие годы службы. От уголка его левого глаза к пушистому баку шел узенький шрам. Мужчина поприветствовал бармена и сел на табурет у стойки.
Проктор внимательно оглядел его. Да, ему говорили именно об этом парне.
Взяв свое пиво и ноутбук, он подошел и сел рядом с человеком. Когда тому подали виски со льдом, Проктор положил на стойку двадцатку.
– Я плачу, – сказал он бармену.
Тот отправился пробивать чек, а человек в кожаной куртке оценивающе посмотрел на Проктора.
– Спасибо, приятель, – произнес он с акцентом английского работяги.
– Роджер Шейпли? – спросил Проктор, допив пиво.
– Точно. А вы кто?
– Меня зовут Проктор. – Бармен вернулся со сдачей, и Проктор показал ему на свою опустевшую бутылку. – Мне сказали, что вы человек, который может доставить кого угодно и куда угодно.
Оценивающий взгляд стал внимательнее.
– Зависит от обстоятельств.
– Каких?
– Кого я везу и куда.
– Меня. В Ирландию.
Человек по имени Шейпли вскинул брови:
– В Ирландию?
Бармен принес бутылку пива. Проктор кивнул, сделал глоток.
Шейпли грустно улыбнулся:
– К сожалению, не могу вам помочь. У меня «Сессна сайтейшен I/SP». Через лужу не перепрыгнет.
– Я все знаю о вашем самолете. У него два турбовентиляторных движка «Прэтт и Уитни JT15D», и его переделали со стандартного для двух пилотов на управление пилотом-одиночкой. Еще одна переделка – ее сделали лично вы, чтобы брать на борт меньше пассажиров, но больше топлива. Достаточно, чтобы пролететь четыре тысячи миль без посадки.
Шейпли прищурился:
– У кого-то слишком длинный язык.
Проктор пожал плечами:
– Эта информация не пошла дальше меня.
Несколько секунд молчания. Шейпли сделал глоток виски. Он явно обдумывал предложение – и оценивал Проктора.
– В чем именно состоит работа?
– Один человек вылетел из этого аэропорта минут сорок назад направлением на Шеннон. У него есть кое-что, необходимое мне. Мне нужно лететь за ним.
– Вы имеете в виду преследование?
– Да.
– Это, наверно, шутка, да? Если тут замешаны наркотики, то без меня.
– Никаких наркотиков.
Шейпли опять задумался.
– А о какой птичке идет речь?
– «Бомбардир-Челленджер триста».
Шейпли покачал головой:
– Плохо. Крейсерская скорость на пятьдесят миль в час больше, чем у моей «Сайтейшен».
– Тем больше оснований поскорее взяться за дело.
– Я не смогу доставить вас в Шеннон…
Проктор посмотрел на него поверх пива и увидел на лице пилота хитроватую улыбку.
– …но довольно близко к Шеннону смогу. В том случае, если будет попутный ветер. При встречном ветре мы не дотянем до побережья Ирландии. Сколько в вас веса?
– Сто семьдесят пять.
– Груз?
Проктор указал большим пальцем на сумку и ноутбук.
– Больше ни грамма. Для такого прыжка нам нужен полный бак керосина. – Шейпли поскреб голову, производя в уме какие-то подсчеты. Потом он подался назад на табурете и выглянул в окно бара, из которого был виден ветроуказатель аэропорта. – Похоже, ветер нам благоприятствует. Теперь вопрос денег.
– Мне также нужно, чтобы вы летели без плана. На тот случай, если Ирландия будет не последней нашей остановкой.
– Что, вокруг света за восемьдесят дней? Тогда это не вопрос денег. Это вопрос больших денег.
– Восемь долларов за милю. Плата за полет туда и обратно. Если мы вылетаем немедленно.
Шейпли задумался:
– Если вы какой-нибудь коп, то это подстава. Вы это знаете, да? Вы не сможете предъявить мне обвинение на таком говне.
– Я не коп. Просто человек, которого нужно доставить из одного места в другое. И которому нужен пилот, не задающий вопросов.
Шейпли допил виски:
– Двадцать тысяч вперед. Еще десять, когда прибудем на место.
Проктор посмотрел на бармена – тот стоял к ним спиной, – открыл сумку, вытащил несколько пачек стодолларовых купюр и передал их пилоту:
– Здесь тридцать.
Человек быстро сгреб деньги, засунул в карман куртки:
– Насколько я понимаю, вы бы хотели обойти таможню, с багажом или без.
– Верно.
Шейпли кивнул. Потом похлопал себя по карману, где лежали деньги:
– Мне нужно спрятать их кое-где и сделать один-два звонка, чтобы уладить все на том конце. Встретимся у «Норт Гарднер авиэйшн» через пятнадцать минут.
С этими словами он встал, показал Проктору поднятый вверх большой палец и быстро вышел из пустого бара.

7

Шейпли не преувеличивал, когда говорил о весе. Из кабины было удалено все, кроме двух пилотских кресел, а весь пассажирский салон переделан ради размещения дополнительных баков с керосином. Полеты без соблюдения таких тонкостей, как регламент Федерального управления гражданской авиации, делали этот чартер не таким дорогим, как «Дебонэйр», но и комфорта тут было меньше.
Они поднялись в воздух в начале шестого, Шейпли зарегистрировал этот полет как экскурсионный в рамках Правил визуальных полетов с пунктом назначения Твиллингейт, так что подавать полетный план не требовалось. Но, выйдя из зоны видимости аэропорта, он взял курс на восток, и через пятнадцать минут они уже летели над Атлантикой. Здесь Шейпли сбросил высоту и теперь летел всего в нескольких сотнях футов над волнами. Высота была опасная, но в этом человеке чувствовался опытный пилот, к тому же из тех, кого мало волнует, где будет конечный пункт, если за полет платят хорошие деньги. Проктору даже в голову не приходило, какого рода деловые предприятия заставили Шейпли внести столь занятные модификации в конструкцию самолета. Машина была маленькая и относительно старая, один из первых турбовентиляторных бизнес-джетов с тесной и неудобной пилотской кабиной. Когда они углубились на восток над океаном и вышли из зоны видимости местных радаров, Шейпли увеличил высоту до тридцати трех тысяч футов – «для экономии керосина», объяснил он, добавив еще с полдюжины быстрых слов про атмосферное давление. Небо сначала посинело, потом почернело, когда солнце ушло за горизонт, и они влетели в тень вращающейся Земли.
Проктор произвел в уме некоторые расчеты. Крейсерская скорость их самолета составляла чуть менее четырехсот пятидесяти миль в час. По словам Шейпли, «бомбардир» Диогена способен развивать скорость до пятисот. Единственное, в чем они были равны, так это в дальности полета благодаря переделке Шейпли. С учетом преимущества в скорости самолета Диоген, по оценке Проктора, должен был добраться до аэропорта Шеннона за семь часов полета. А у них полет до ирландского побережья должен был занять восемь с половиной часов. Шейпли не сказал, почему они не могут приземлиться в Шенноне; Проктор предполагал, что это связано с почти партизанским рейсом их самолета и необходимостью избежать таможенного досмотра. Если учесть первоначальную фору во времени, Диоген должен был прибыть в Ирландию по меньшей мере на два с половиной часа раньше их.
Проктор еще раз проверил по компьютеру, не изменился ли полетный план «бомбардира», затем закрыл ноутбук, устроился поудобнее, закрыл глаза и – с воинской дисциплиной – отключился от кельтской музыки, которая все время звучала в системе громкой связи самолета Шейпли. Он постарался не думать о штормовой Атлантике внизу, не думать о Констанс, какой он видел ее в последний раз, когда ее насильно заталкивали в ожидающий джет. А больше всего он старался не думать о том, что собирается сделать с ней Диоген, потому что был убежден: что бы тот ни придумал, ничего хорошего ждать не приходится.
В пять утра по местному времени их самолет снова оказался над сушей. А еще через несколько минут они приземлились на аэродроме Коннашир – частном аэродроме на одном из Аранских островов, имеющем посадочную полосу достаточной длины для их «сессны». Пока Проктор в очередной раз проверял авиационные сайты, Шейпли вышел из самолета и направился к единственному зданию сервисных служб, где его встретил оператор, явно в одиночку управлявшийся со всеми делами. Они обнялись, и по их дружеской болтовне Проктор понял, что Шейпли совершал подобные перелеты не однажды. Пилот вернулся через несколько минут с широкой улыбкой на лице.
– У брата моего друга свой бизнес – служба такси, – сказал он. – Если вы сядете на паром до Россавиля, то будете в Шенноне через…
– Мне не нужно в Шеннон, – сказал Проктор. – Больше не нужно.
Шейпли замолчал.
Проктор показал на ноутбук:
– «Бомбардир» заправился в Шенноне и снова поднялся в воздух.
– Направление?
Проктор помедлил секунду:
– Мавритания. Предположительно.
Шейпли нахмурился, стоя у полуоткрытой двери пилотской кабины.
– Мавритания? Господи, приятель, это же… что, Западная Африка?
– Да. Две тысячи двести миль.
Шейпли провел рукой по волосам. У него была стрижка помпадур.
– И вы хотите, чтобы я?.. – Он поднял кустистые брови.
– Да.
– Не знаю. Чертова Африка… Были у меня там пару раз проблемы, я не горю желанием их повторить.
– Мы только заправимся и снова взлетим. Я уверен, что Мавритания всего лишь остановка для дозаправки «челленджера».
Шейпли продолжал хмуриться:
– А что за аэропорт?
– Акжужт. Крохотный. Вдали от обычных коммерческих маршрутов. Из тех мест, где не задают лишних вопросов. Слушайте, еще пять с половиной часов полета, да или нет?
Не дождавшись ответа от Шейпли, Проктор залез в сумку и вытащил оттуда несколько пачек стодолларовых купюр.
– Я дал вам тридцать тысяч за полет из Гандера. – Он помахал пачками перед носом Шейпли. – Здесь еще тридцать пять тысяч. Это более чем покроет перелет до Мавритании. А будет и еще, если нам придется продолжить полет.
Шейпли уставился на деньги. Шестьдесят пять тысяч долларов – это, вероятно, было больше, чем Шейпли зарабатывал за год, какими бы специализированными контрабандными операциями он ни занимался.
После минутного размышления пилот вздохнул.
– Вот хрень, – пробормотал он и протянул руку за новыми пачками. – Ладно, ладно. Я только заправлюсь, проверю двигатели и взгляну на карты.
Через двадцать минут они снова поднялись в воздух и направились на юг над международными водами, огибая западное побережье Ирландии. Шейпли проглотил две небольшие белые таблетки из пластикового пузырька и запил кофе из гигантской кружки.
Проктор еще раз проверил сайты. Несмотря на неудачи, им повезло по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, посадка в Шенноне заняла у Диогена немало времени: время на таможне, дозаправка с задержками, обычными в больших аэропортах, наверняка смена экипажа. Это сократило разрыв между ними на тридцать минут – до двух часов. Во-вторых, маршрут до Мавритании почти все время проходил над водой. Прямой путь до Акжужта означал, что они даже не заденут самую западную оконечность Португалии, минуют Европу и все связанные с ней полетные осложнения. Весь путь будет лежать над водой, кроме кусочка Западной Сахары, спорной территории, слишком погрязшей в разборках, чтобы кто-нибудь обратил внимание на их самолет, если, конечно, не возникнет каких-нибудь проблем с двигателями или еще с чем-нибудь – проблем, требующих незапланированной посадки.
Проктор почти ничего не знал о Мавритании, кроме того, что Мавритания чуть ли не полностью занята постоянно расширяющейся пустыней Сахара и в ней процветают нищета, детский труд и даже рабство. Он не представлял, какие причины могли вынудить Диогена приземляться в таком маленьком аэропорту, кроме потребности в дозаправке. Такой остановкой, по-видимому, был и Шеннон: «бомбардир» наверняка израсходовал все топливо на полет через Атлантику. Какова бы ни была конечная точка его пути, Диоген не приближался к ней по прямой: скорее, маршрут определяла дальность полета его джета, диктуя необходимость остановки. Отслеживающие программы Проктора показывали, что CL30 – код для «Бомбардир-Челленджера 300» – летит из Ирландии в Акжужт без каких-либо отклонений в плане полета.
Проктор знал, что после посадки в Акжужте он больше не сможет полагаться на Интернет для отслеживания полета Диогена. В маленьком захолустном аэропорту – идеальном месте для частных самолетов, пилоты которых спешат и не горят желанием отвечать на вопросы, – всегда найдутся способы обойти такую формальность, как подача полетного плана. Придется воспользоваться другими методами, чтобы определить конечный пункт назначения, – потому что Проктор нутром чуял, что Акжужт будет предпоследней остановкой. Четырех прыжков на «бомбардире» или «лирджете» было достаточно, чтобы добраться практически до любого места в мире, а Диоген был уже на третьем этапе.

До Акжужта – плоского, жаркого, уединенного места, сухого как порох, где солнце обжигало, будто небесная инфракрасная лампа, – они добрались вскоре после одиннадцати. Проктор быстро нашел работника аэропорта, который неплохо говорил по-английски и за весомое вознаграждение был просто счастлив рассказать о большом, сияющем «бомбардире», недавно приземлявшемся здесь. Да, он приземлялся для дозаправки. Да, он снова поднялся в воздух. Человек этот знал пункт назначения самолета, потому что краем уха слышал, как его назвали пилоты. Самолет направлялся в аэропорт имени Хосеа Кутако в Виндхуке, Намибия.
С учетом преимущества во времени и большей скорости Диоген мог бы теперь опережать Проктора более чем на три часа… если бы не одно обстоятельство, о котором сообщил сотрудник аэропорта. Вылет «бомбардира» из Акжужта задержался. Человек не знал, по какой именно причине, но задержка была связана с проблемой, возникшей у одного из пассажиров. Короче говоря, самолет Диогена стартовал в Намибию всего девяносто минут назад.
Проктор прикинул вероятность того, что Диоген подкупил этого человека или солгал ему, назвав ложный пункт назначения. Так или иначе, у него больше не было возможности установить маршрут преследуемого самолета с помощью обычных технологий. Но его чутье – а он всегда ему доверял – подсказывало Проктору, что этот человек говорит правду. Кроме того, если бы Диоген уже заплатил ему за ложь, то сотрудник аэропорта не затребовал бы с Проктора столько денег за такие крохи информации.
Он вернулся в самолет.
– Мы летим в Намибию, – сказал он Шейпли.
Тот уставился на него покрасневшими глазами:
– Вы что, морочите мне голову?
– Нет.
– А вы знаете, сколько это отсюда?
– Да. Три тысячи шестьсот миль.
Пилот поскреб щеку и сказал:
– Еще девять часов полетного времени. Я буду никакой.
– Это последний этап. Потом можете отсыпаться хоть неделю.
– Вы знаете, приятель, на сколько часов я уже перебрал максимум, разрешенный Федеральной администрацией?
– Вот уж не думал, что вас волнуют такие пустяки, как предписания администрации. – С этими словами Проктор многозначительно похлопал по своей сумке с деньгами.
– Черт побери! – Шейпли недоуменно потряс головой. – Что ж, это ваши похороны. Я настолько зачуханный, что врежусь либо в землю, либо прямо в гору.
Сказав это, он закинул в рот еще несколько маленьких белых таблеток.

Международный аэропорт имени Хосеа Кутако был большим и на удивление оживленным в этот поздний час – без четверти одиннадцать по местному времени. Без всяких строгостей на американский или европейский манер диспетчеры все же поинтересовались, почему у них нет плана полета, и Шейпли пришлось выдумать сложную история о протечке бака, проблемах с коммуникационным оборудованием и о том, что ему чудом удалось избежать столкновения с хищной птицей, которая чуть не попала в заборное устройство. Проктор удивился тому, что пилот все еще способен на такие чудеса воображения: он провел за штурвалом почти двадцать четыре часа и его беспечность давно исчезла.
– Я труп, братишка, – сказал Шейпли, когда они свернули с полосы и начали выруливать к единственному терминалу аэропорта. – Если ты хочешь лететь еще куда-нибудь, то тебе придется отрастить крылья.
– Ты отлично справился, – заметил Проктор, глядя через лобовое стекло.
И тут он замер. Впереди, на бетонированной площадке, стоял «челленджер» Диогена.
– Стой, – приказал он Шейпли.
– Но…
– Стой, говорю!
Проктор вытащил из сумки очередные пачки стодолларовых купюр, быстро отсчитал сорок тысяч и бросил их пилоту, торопливо поблагодарив его. Потом открыл пассажирскую дверь, выпрыгнул и побежал к стоящему джету, хотя «сессна» еще не остановилась.
«Три часа, – думал он на бегу. – Он опережает меня на три часа».
Это была изнурительная игра в кошки-мышки – с самолета на самолет, через океаны, через континенты, держась на хвосте у Диогена, несмотря на все его ухищрения. Теперь «бомбардир» никуда не спешил: обтекатель одного из его двигателей был поднят, дверь в пассажирскую кабину открыта, а трап все еще спущен. Диоген и Констанс должны находиться где-то неподалеку. Если Проктору повезет, то они все еще в Виндхуке.
А если ему повезет еще больше, то они все еще в аэропорту – может быть, в зале прибытия.
Проктор добежал до джета и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся по трапу. Пассажирский салон был пуст, но дверь в кабину – открыта. В левом кресле сидел человек в пилотской форме. Он записывал что-то в блокнот.
Проктор ворвался в кабину, ухватил пилота за лацканы и поднял с кресла.
– Вы вели самолет из Шеннона? – спросил он.
Человек удивленно моргнул:
– Какого черта?..
Проктор еще крепче ухватил его за ворот, усилив давление на шею:
– Отвечайте на вопрос.
– Я… и еще один, – сказал пилот.
– Кто другой?
– Он уехал из аэропорта час назад. Он уже сделал заявление. И я тоже.
– Заявление?
– О трагедии. – К пилоту возвращалось самообладание. Он явно был американцем. – Кто вы?
– Вопросы задаю я, – отрезал Проктор. – О какой трагедии? И кто были ваши пассажиры?
– Их было двое. Мужчина и женщина.
– Имена?
– Они не пожелали назваться.
– Опишите мне их.
– Мужчина приблизительно вашего роста. Худощавый. Ухоженная бородка. Странные глаза – разного цвета. – (Пауза.) – На одной щеке шрам.
– А женщина?
– Молодая, лет двадцати с небольшим. Темные волосы. Хорошенькая. Вообще-то, я ее почти не видел. Она была пьяна.
– И все? Только двое?
– Да. По крайней мере… сначала.
Проктор еще сильнее сжал его ворот:
– Что значит «сначала»? И что там насчет трагедии?
Пилот помедлил:
– Ну… дело было в женщине.
– Что с ней? – спросил Проктор. – Что случилось с женщиной?
Пилот опустил глаза, потом снова посмотрел в лицо Проктору:
– Она умерла во время полета.

8

– Умерла? – сказал Проктор. – Умерла? 
На мгновение перед его глазами появилась красная пелена. Его охватило желание искалечить этого человека – такое с ним случалось только раз или два в жизни, при крайней опасности и угрозе физического насилия. Ему пришлось напрячь всю силу воли, чтобы не смять трахею этого человека.
Огромным усилием воли он подавил свой позыв. Этот человек был просто мальчиком на посылках. Он мог сделать кое-что получше, чем умереть: он мог предоставить информацию.
– Расскажите мне, что случилось, – попросил Проктор тихим голосом.
Пилот с трудом проглотил слюну. Лицо у него посерело, покрылось потом, словно он вдруг понял, какая ему грозила опасность.
– Я почти ничего не знаю, – ответил он. – К сожалению, мало что могу вам сообщить.
– Скажите то, что знаете.
– Он не выпускал нас из кабины.
– Кто?
– Этот человек. Человек, который зафрахтовал самолет.
– Человек со шрамом?
Пилот кивнул.
– Что еще?
Человек снова проглотил слюну:
– Неприятности начались после нашей посадки в Акжужте. Я дремал в кабине. Марк – второй пилот – разбудил меня. Я увидел, как в самолет села другая девушка. Потом я услышал крики, звук тяжелого удара. И вот тогда… – Он помолчал. – Этот человек вошел в кабину и сказал, чтобы мы взлетали и оставались в кабине до посадки здесь, в Намибии. Он дал нам утки, сказал, чтобы мы пользовались ими, если понадобится.
Похоже, пилот увидел что-то в глазах Проктора, потому что слова посыпались из него как горох:
– Послушайте, я ничего не видел. В Шенноне она вошла в самолет на своих ногах. А когда мы приземлились здесь, ее увезли на каталке. – (Пауза.) – Когда мы пошли на посадку, он… проинструктировал нас. Что говорить официальным лицам, я имею в виду. Он сказал, что у нее всю жизнь были проблемы с сердцем. Смерть на больших высотах – это иногда случается.
– А блондинка? Кто она такая, эта блондинка?
– Не знаю. – Пилот покрутил головой. – Вы не могли бы отпустить немного?
Проктор ослабил хватку.
Пилот кивнул в сторону лобового стекла кабины:
– Вон он. Официальный представитель, который опрашивал нашего пассажира.
Он показал на невысокого человека лет шестидесяти, в форме. Тот стоял под осветительными приборами у терминала, в центре небольшой группы людей.
– Уж он-то знает больше всех, – сказал пилот.
Проктор посмотрел на него долгим тяжелым взглядом. Потом толкнул его назад в пилотское кресло и быстро вышел.

Когда Проктор подошел к группе, официальный представитель взглянул на него устало, но доброжелательно. У этого человека очень короткие, жесткие белоснежные волосы. Увидев Проктора, остальные отошли в сторону.
– Goeienaand, – сказал человек.
– Goeienaand, – ответил Проктор. – Мое naam – Проктор.
Он знал, что, хотя официальный язык в Намибии английский, большинство людей более бегло говорят на африкаансе – языке, который он немного изучил, участвуя в разных секретных операциях.
– Praat Meneer Afrikaans? – спросил человек.
– Ja, ’n bietjie. Praat Meneer Engels?
– Да, – ответил человек, переходя на английский с заметным акцентом.
– Baie dankie. – Проктор указал через плечо на «бомбардир». – Я по поводу молодой женщины, которую увезли с этого самолета.
– Меня зовут Масози Шона. Я главный менеджер. – Он покачал головой. – Печально. Очень печально.
– Что произошло? – спросил Проктор.
Шона уставился на него:
– Простите, но почему вы интересуетесь этим делом?
Проктор помедлил мгновение.
– Моя дочь. На этом самолете летела моя дочь.
Лицо менеджера, и без того серьезное, приобрело скорбное выражение.
– Мне жаль. Очень жаль. Ее нет. Умерла в полете.
Проктор не спал – вернее сказать, не спал по-настоящему – более тридцати шести часов. С момента выезда из дома 891 на Риверсайд-драйв он постоянно пребывал в напряжении и испытывал ужасное волнение. И теперь он почувствовал, как что-то сломалось в нем. Он не заплакал – он не плакал с шести лет, – но голос его задрожал, а глаза увлажнились. Он не стал скрывать свое состояние, поскольку оно отвечало его легенде.
– Пожалуйста, помогите мне. Я… я преследовал их. Прилетел сюда слишком поздно. Asseblief… Мне необходимо знать, что произошло. Вы меня понимаете? Необходимо знать.
Человек по фамилии Шона взял его под руку:
– Мне очень жаль. Я расскажу вам все, что знаю, хотя знаю я совсем немного.
– Что… что случилось с ее телом?
– Его увезли, сэр. На частном транспорте.
– А расследование? Патологоанатом? Почему ее не увезли в больницу… или в морг?
Человек покачал головой:
– Все было организовано еще до посадки. Встречать самолет вызвали доктора. Он провел первоначальный осмотр и подписал бумаги.
Проктор ничего не сказал.
Менеджер сочувственно пожал плечами:
– Вы должны понять. Я тут главный менеджер, но я не владею ситуацией.
Проктор понял. Это вам не Америка. За определенную сумму денег можно обойтись и без протоколов.
– Но моя дочка, – услышал Проктор свой голос. – Моя маленькая девочка… Вы абсолютно уверены, что она умерла? Как я могу знать, что это и в самом деле она? Может, это был кто-то другой.
Менеджер немного оживился:
– У меня есть способ помочь вам удостовериться в этом.
– Что угодно.
Колебание.
– Наверное, для вас это будет нелегко.
Проктор отмел его слова взмахом руки.
– Тогда идите за мной.
Человек повел его в терминал, через несколько открывающихся в обе стороны дверей, потом вниз по довольно убогому, явно служебному коридору. Ближе к концу коридора он открыл одну из многочисленных дверей и жестом пригласил Проктора войти. В комнате стояли столы и с полдюжины видеомониторов с компьютерами. Когда они вошли, двое мужчин в рубашках с короткими рукавами подняли голову. Несколькими короткими словами на африкаансе Шона выпроводил их из комнаты.
Он посмотрел на Проктора:
– А теперь, боюсь, я должен попросить вас о некотором возмещении. Поймите, это не для меня, но… – Он кивнул в сторону двух человек, только что вышедших из кабинета службы безопасности.
– Конечно. – Проктор вытащил из сумки несколько купюр.
Шона сунул деньги в карман и показал на ближайший монитор:
– Тут не много.
Он сел за стол, Проктор встал рядом. Несмотря на малые размеры и запущенный вид кабинета, система наблюдения аэропорта была на относительно современном уровне. Шона набрал на клавиатуре несколько команд, вытащил DVD из ближайшего компьютера, посмотрел на кассетницу рядом, вытащил другое DVD с надписью красным маркером и вставил его в компьютер.
Он снова постучал по клавиатуре, и на экране появилось зернистое изображение с таймкодом. Это был «бомбардир» – самолет Диогена. Пассажирская дверь открылась, был спущен трап. Проктор увидел, как человек в полотняном костюме, вероятно доктор, поднялся по трапу в самолет, а за ним двое санитаров в медицинской одежде. Шона ускоренно прокрутил запись вперед. Из двери появился доктор с пачкой бумаг в руке. За ним вышла молодая блондинка, незнакомая Проктору. Даже на записи низкого качества он разглядел ее точеные скулы и светлые глаза. За ней шли два санитара с носилками. На носилках лежало тело, укрытое простыней. Затаив дыхание, Проктор следил за тем, как санитары с трудом спускаются по ступенькам из пассажирского отделения. Когда они добрались до последней ступеньки, первый санитар споткнулся, тело на носилках слегка сдвинулось и простыня частично соскользнула с лица.
– Остановите! – вскрикнул Проктор.
Изображение замерло. Проктор подался к экрану и уставился на него, не веря своим глазам. Его мир рухнул.
Остановленный кадр – зернистый, пересеченный горизонтальными линиями, которые медленно поднимались по экрану, – говорил сам за себя. Картина была слишком очевидной: темные волосы, полные губы, широко раскрытые фиалковые глаза, прекрасное некогда лицо, замершее в гримасе ужаса.
Проктор опустился на ближайший стул. Больше обманываться было нельзя. Констанс умерла. Никакими сердечными заболеваниями она не страдала. Она не могла умереть от естественных причин; ее убили. Убили! И убийцей был Диоген.
Смутно, словно издалека, он вновь услышал голос главного менеджера.
– Сочувствую, – проговорил тот, ломая руки в искреннем волнении. – Очень вам сочувствую. Но… вы хотели быть уверены.
– Да, – сказал Проктор, не глядя на него. – Спасибо. Мне… мне нужно их найти. Это плохие люди. Вы имеете какое-нибудь представление о том, куда они увезли тело?
Небольшая заминка.
– Они уехали из аэропорта без доктора. Это я знаю, потому что видел, как тот уехал. Понимаете, обстоятельства были необычные даже для здешних мест. Они отправились в пункт проката автомобилей – джипов, пикапов, машин для езды по пустыне. Это рядом с аэропортом, по другую сторону бизнес-парка «Миллениум». Это единственное заведение, которое работает после наступления темноты. Они положили носилки в ожидающий их фургон и поехали.
Проктор вскочил на ноги.
– Сейчас уже очень поздно, – заторопился Шона. – Они наверняка закрылись…
Но он говорил с пустотой. Проктор исчез.

9

«Автомобильное агентство Виндхук-Детмонк» – как гласила двойная вывеска, на африкаансе и на английском, с указанием имени владельца, Лазруса Керонды, – занимало два акра среди безрадостной бизнес-зоны на главной дороге направлением восток-запад, расположенной к югу от аэропорта. Несмотря на убожество указателей, прокатное агентство имело дорогие натриевые лампы, ярко горевшие в ночи, а за сеточным ограждением стояло около дюжины автомобилей.
Это было единственное работающее заведение, и, когда Проктор быстро пересек четырехполосное шоссе, тихое в этот час, внешние лампы начали выключаться одна за другой.
Температура застряла где-то на уровне тридцати восьми градусов, и Oosweer – горячий ветер, который часто задувал в сторону океана в это время года, – осыпал Проктора мелким песком. Невысокие холмы Прогресса едва виднелись вдали призрачным отражением света, идущего из города. На часах Проктора было начало одиннадцатого.
Невысокий полный человек, в помятых шортах и рубашке хаки с кармашками на пуговицах, закрывал на цепочку сетчатые ворота автопарка. Проктор хлопнул его по плечу, и человек повернулся, мигая на песчаном ветру.
– Hoe gaan dit met jou? – произнес он, оглядывая Проктора с головы до ног, как это делают продавцы во всем мире.
– Baie goed, dankie, – ответил Проктор. – Но давайте по-английски.
Проктор гордился тем, что хорошо разбирается в людях. Даже теперь, дьявольски уставший, потрясенный до глубины души, истерзанный горем и самобичеванием, он видел: с этим человеком что-то не так. То, как он нервно проводил рукой по волосам, растрепавшимся на ветру, как он постоянно отводил глаза, даже самый тембр его голоса – все говорило Проктору, что этому человеку верить нельзя.
Продавец нахмурился.
– Ek verstaan nie, – сказал он. – Не понимаю.
– О, вы меня прекрасно понимаете, мистер Керонда. – Проктор открыл свою тревожную сумку и показал ему пачку долларов.
– Мы закрыты, – заявил Керонда, неожиданно переходя на чистый английский.
– Тогда поговорим там.
Проктор кивнул на небольшой, тускло освещенный сарай в центре площадки, служивший, вероятно, офисом.
– Мы… – снова начал Керонда, но Проктор толкнул его, что заставило продавца оторвать руку от ворот и, спотыкаясь, двинуться в сторону офиса.
Когда они вошли в помещение, Проктор осторожно, но твердо подвел Керонду к стулу за видавшим виды столом, усадил его и сел напротив.
– Скажу вам всего один раз, – проговорил он. – Никаких игр. Мое время и терпение иссякли. Вы владеете необходимой мне информацией. Дайте ее мне, и вы получите вознаграждение.
Продавец еще раз провел рукой по волосам, отер песок со лба:
– Я ничего не знаю.
– У вас здесь был клиент, – сказал Проктор. – Минут девяносто назад.
Керонда отрицательно покачал головой.
– Тут никого не было, – возразил он.
Проктор глубоко вздохнул:
– Я спрашиваю вежливо. В следующий раз я буду грубым.
– Мы закрыты уже несколько часов, – сказал мужчина. – Я задержался здесь так поздно по единственной причине: нужно было закончить бумажную работу.
Буря эмоций, постепенно нараставшая внутри Проктора: злость из-за нелепого танца через полсвета, который он сплясал под дудку Диогена; укоры в свой адрес за то, что не сумел обеспечить безопасность Констанс; ошеломляющая боль от известия о ее смерти – все это собралось в единый раскаленный взрыв ярости. Однако внешне Проктор оставался совершенно спокойным, за исключением той неожиданной змеиной быстроты, с какой он пришел в движение. Схватив со стола большой канцелярский нож, он вонзил его в левую руку мужчины, так что нож раздробил трапециевидную кость, а его кончик на полдюйма вошел в поцарапанную столешницу.
У Керонды закатились глаза, и он открыл рот, чтобы закричать. Проктор схватил с пола пропитанную маслом тряпку и заткнул ею открытый рот. Мощной рукой он сжал челюсти человека, чтобы тот не кричал.
Продавец принялся изворачиваться, стонать через тряпку. Кровь начала скапливаться вокруг раны, струйками стекать по пальцам на стол. Проктор продержал его в таком положении около минуты, прежде чем заговорить.
– Когда я вытащу тряпку изо рта, – сказал он, – ты ответишь на мои вопросы. Если солжешь, я буду действовать соответствующим образом.
Керонда кивнул, и Проктор вытащил тряпку.
– Господь мне судья, – снова начал мужчина. – Я никого не видел целый…
Проктор вытянул из лежащего поблизости набора инструментов ржавое четырехдюймовое шило, схватил Керонду за свободный локоть, дернул его вперед, прижал его правую руку к столу и проткнул шилом, тоже приколов к столу.
Человек взвыл от боли:
– Laat my met rus! Polisie!
– Никто тебя не услышит, – сказал Проктор.
Резким коротким движением ноги он выбил стул из-под Керонды. Будучи прикрепленным к столу, продавец упал со стула вперед и ударился коленями о пол, удерживаемый вытянутыми руками, прибитыми к столешнице ножом и шилом. Он издал еще один сдавленный крик.
Проктор вытащил из сумки зачерненный тактический нож с зазубренным лезвием. Двумя быстрыми движениями он разрезал ремень на шортах человека и распорол молнию. Потом взял с верстака мощные клещи.
– Последний шанс, – сказал он, подбросив клещи в руке. – Следующими будут твои яйца.
– Нет! – вскрикнул Керонда, видя приближающиеся к нему клещи. – Ладно, ладно!
Он почти плакал.
– Кто приходил сюда сегодня вечером?
Керонда панически всхлипнул, с трудом выдавливая слова:
– Мужчина. И… женщина.
– Опиши их мне.
– Мужчина высокий. С бородой. С глазами… разного цвета.
– А женщина?
– Молодая. Желтоволосая. – Человек охнул. – Послушайте, мне больно!
– Блондинка? Не темноволосая?
– Нет, нет. О-о-о-о!
Кровь заливала столешницу.
– Больше никого не было?
– Нет. Только эти двое. И… их груз.
– Какой груз?
– Это был… – Керонда охнул. – Гроб.
– Гроб?
Продавец отчаянно закивал:
– Большой гроб. С охлаждением.
Гроб с охлаждением.
– И чего они хотели?
– Они взяли напрокат «ровер». «Лендровер».
– Что еще?
– Попросили ремни, чтобы закрепить гроб в багажнике.
– Что-нибудь еще?
Пот стекал со лба человека, капал с носа, смешиваясь с кровью на столе.
– Нет. Но вместе с гробом они загрузили свои вещи.
– Какие?
– Воду. Бензин. Всякое туристическое снаряжение.
– Сколько бензина?
Керонда сглотнул:
– С дюжину канистр. Может, больше.
– Откуда взялись их припасы?
Продавец покачал головой:
– Лежали в фургоне, на котором они приехали.
Фургон. Шона тоже говорил об ожидавшем их фургоне. Там, вероятно, были не только бензин и вода, но и гроб с охлаждением. Диоген даже это спланировал… на самолете, если не раньше. При этой мысли Проктора пробрала дрожь.
Но фургон мало подходил для путешествия по пустыне. «Лендровер» же, напротив, подходил.
– И куда они поехали?
Продавец дернул головой:
– На восток. Они поехали на восток по В6.
На восток. По направлению к Ботсване – и пустыне Калахари.
Проктор крепко ухватил нож за рукоять и с силой выдернул его из стола, освободив руку человека. Так же он поступил и с шилом. Потом, разорвав масляную тряпку зубами на две части, он быстро смастерил жгуты и наложил их на руки Керонды.
– Мне нужен внедорожник, – сказал он и посмотрел на площадку, где в свете горящих натриевых ламп сверкали кузовами самые разные машины, и среди других «лендкрузер», тюнингованный для езды по пустыне. – Этот «лендкрузер». Сколько?
– Берите, – простонал Керонда, плача и нянча свои искалеченные, кровоточащие руки. – Забирайте!
– Нет, я возьму ее напрокат. – Проктор не хотел, чтобы его арестовали с угнанной машиной. – Сколько?
– Девять тысяч намибийских в неделю.
Человек с трудом сел на стул и принялся раскачиваться взад-вперед, скрестив руки перед собой и издавая тихие стонущие звуки.
Проктор отсчитал пятнадцать тысяч американских долларов и швырнул их на окровавленный стол:
– Это за две недели. Сделай мне документы и выпиши чек. И чтобы все было в порядке. – Он кинул человеку еще сто долларов. – Это на медицинскую помощь. Уберешь здесь. И помалкивай – не хочу, чтобы кто-то знал, что я побывал у тебя с визитом. Если меня будут тревожить военные или полиция, я тебя найду и… – Не закончив предложение, Проктор перевел взгляд на клещи.
– Нет, – проскулил продавец.
Проктор посмотрел на офисный кулер:
– Я возьму эту бутыль. У тебя есть еще?
– В кладовке.
– Карты?
– На полке.
– Канистры с бензином?
Керонда снял с шеи ключ:
– В сарае. Сзади на площадке.
Через десять минут Проктор мчался по дороге В6 на восток, к границе, с пятнадцатью галлонами воды, пятьюдесятью дополнительными галлонами бензина и полным набором карт Южной Африки – от Намибии до Ботсваны.

10

Проктор промчался по В6 на восток через Витвлей, потом через Гобабис, преодолев двести миль до границы с Ботсваной за три часа. На погранпосту в Мамуно с помощью небольших денег – стратегически заранее размененных – он узнал, что машина с охлаждаемым гробом прошла здесь менее двух часов назад, а за дополнительные деньги получил на месте ботсванскую визу. Процесс был быстрый и эффективный, и менее чем через десять минут он снова был в пути.
И в этот момент погоня – и продвижение Проктора – значительно замедлилась.
Дорога В6 закончилась, перейдя в шоссе А3, идущее с севера на юг. Обменный пункт, пустой и без всяких придорожных сервисных заведений, был расположен на краю пустыни Калахари. С этого момента у Проктора не было надежного способа узнать, куда направился Диоген. Проктор выбрал направление на север, в сторону городка Ганзи, главным образом по той причине, что в этом направлении почти не было движения. Он ощущал уверенность, что на юг Диоген не поехал. Было бы слишком рискованно пытаться протащить гроб за взятку через погранслужбу Южной Африки: коррупция в этой стране меньше, а законы проводятся в жизнь более твердой рукой. И почему-то казалось логичным, что Диоген направится в пустыню Калахари, а не от нее.
Но с какой целью – об этом Проктор не имел ни малейшего представления.
Добравшись до Ганзи, оживленного городишка в пустыне, он понял: что-то тут не так. Ему пришлось опросить множество людей – на тсване он не говорил, – прежде чем убедился, что «лендровер» здесь не проезжал. Проктор двинулся назад по А3, медленно и сосредоточенно, размышляя, где он ошибся. Он по-прежнему был уверен, что Диоген и девица поехали на север, а не на юг, а это означало, что его добыча свернула с шоссе на одну из редких пустынных дорог, ведущих вглубь Калахари. Но на какую?
Он продолжал двигаться по шоссе на юг, проверяя одну дорогу за другой. Ни на одной из них не осталось никаких следов протекторов. Наконец Проктор съехал с шоссе, чтобы еще раз взглянуть на карту. Хотя после заката прошло уже немало часов, асфальт продолжал волнами излучать огромное накопленное тепло. На востоке лежали громадные дикие просторы Калахари, населенные лишь немногочисленными бушменами да разрозненными охотничьими лагерями для туристов. На двухстах пятидесяти тысячах квадратных метров пустыни не было больше ничего – ни дорог с покрытием, ни городов. Проктор оторвался от карты и окинул взглядом бесконечную песчаную равнину, поросшую кустарником и редкими акациями, едва различимыми в лунном свете.
Но все же на карте было обозначено какое-то подобие городка. Поселение под названием Нью-Ксаде – милях в семидесяти к востоку, соединенное с шоссе грунтовой дорогой. Проктор почувствовал, что Диоген должен был выбрать именно ее; все остальные из проверенных им не были обозначены на карте и имели какой-то ненадежный и случайный вид.
Он сдал назад, к повороту на Нью-Ксаде – к ничем не отмеченной дороге в песке, устремленной в темноту, словно стрела из лука. Прежде чем свернуть туда, он остановил машину на обочине и снова вышел. Первым делом включил фонарик и осмотрел собственные покрышки: новые «Мишлен XPS» с отчетливой беговой дорожкой протектора. Затем он подошел к повороту и с помощью включенных фар осмотрел песок – и заметил там похожие следы протектора, оставленные машиной с юга, повернувшей на восток. След был свежий, и после этого туда не сворачивала никакая другая машина.
Исполнившись мрачной решимости, Проктор поехал на восток по прямой грунтовой дороге к городку Нью-Ксаде. То ли это место было их конечной точкой, то ли они собирались ехать дальше в пустыню по бездорожью – трудно было сказать. Но, судя по количеству воды и бензина, взятых с собой Диогеном, Проктор предполагал, что тот по непонятным причинам поедет дальше, вглубь пустыни Калахари, в многодневное путешествие… с телом Констанс.
С телом Констанс . Эта мысль снова вызвала бурю эмоций и непонимание. Проктор мог как-то объяснить, зачем Диогену убивать Констанс: в конечном счете она пыталась убить его и – по мнению всех посвященных – преуспела в этом. Убивая Констанс, Диоген осуществлял идеальную месть своему ненавистному брату Пендергасту. Но зачем Диогену ее тело? Зачем предпринимать такие сложные, замысловатые действия, чтобы вывезти его, сохранять в холоде и тащить в буквальном смысле на край земли? Загадочности добавляло и то, что многие, хотя, вероятно, и не все приготовления были тщательно продуманы и воплощены заранее. Зачем? У Диогена имелась болезненная склонность к сложным и жестоким играм разума, но происходящее здесь казалось непостижимым.
«Лендкрузер» несся по пустыне, оставляя позади гигантский вихрь пыли. Проктор полагал, что темнота только поможет ему издалека заметить ускользающую машину. Кроме того, Диоген почти наверняка не съезжал с дороги, по крайней мере пока не доехал до Нью-Ксаде. Если же отсюда он поехал дальше в глубины Калахари, то Проктор был готов и к этому. Он мысленно сделал ревизию содержимого своей тревожной сумки, чтобы точно знать, что у него есть все, что потребуется.

2 «глока» калибра 9 мм с дополнительными магазинами
Тактический нож
Тактический мультитул «Лезерман»
Оставшиеся 300 000 долларов
Компас
Навигатор с миниатюрной солнечной панелью
Фонарик
Бинокль
Мобильник с предоплаченной сим-картой
Радио с динамо-машинкой
Разные паспорта
Термозащитное одеяло с майларовой пленкой
Водонепроницаемый спальный мешок
Ферроцериевое огниво
Универсальная аптечка первой помощи
Таблетки для очистки воды
Сухой паек
Леска с крючком
Сигнальное зеркало
Стробоскопическая диодная подсветка
Иголка с ниткой
Парашютный корд «550»
Лагерный примус с баллоном сжиженного газа

С такими запасами он мог продержаться целую неделю даже в этой суровой среде обитания. А с дополнительным бензином мог проехать больше тысячи миль. Диоген от него не уйдет. Проктор собирался найти его. И получить ответы на все свои вопросы до единого.

11

В полыхающем аду Калахари Проктор остановился еще раз, чтобы свериться с картой. Несмотря на большой опыт операций в пустыне, его всерьез пугали бескрайние просторы этого места. Оно не было совсем уж безжизненным: по пути Проктору попалось несколько животных, в том числе сернобык, антилопа гну и семейство жирафов. Здесь росли травы, пустынный кустарник, иногда даже встречались деревья. Но его обескураживала безмерность всего этого – бесконечность, ставшая видимой.
Проктор вышел из машины и развернул карту на горячем песке, прижав ее края камнями. Он не ощущал ни малейшего ветерка, и воздух вокруг него подрагивал от жары. Он вытащил навигатор, включил его, положил на карту и стал наблюдать, как прибор неторопливо находит спутники и выдает ему координаты. Отыскав эти координаты на карте, он задумался над тем, что они означают.
Нью-Ксаде остался в 150 милях позади, а впереди лежали еще 250 миль пустыни. Но Проктор знал, что он на правильном пути, и на сей раз ему не потребовалось много времени, чтобы убедиться в этом. «Лендровер» Диогена пронесся через Нью-Ксаде на полной скорости, и это видело все поселение. На окраине, где грунтовая дорога все же кончалась, остались отчетливо различимые следы покрышек. Продолжая преследование, даже несмотря на остановки, необходимые, чтобы свериться с картой, Проктор, казалось, все больше приближался к цели. Он предполагал, что причина этого – в тяжелом охлаждаемом гробе на борту у Диогена, – гробе, который, несомненно, усложнял управление машиной и снижал ее скорость.
Когда грунтовая дорога оборвалась, следы «лендровера» Диогена продолжились на дорожках, протоптанных скотом, на звериных тропах и на нескольких высохших руслах, пока наконец снова не вышли на песок. На песчаной поверхности пустыни оставались отчетливо видимые отпечатки шин, чему способствовало отсутствие ветра и косые лучи утреннего света. Машина Диогена описала огромную дугу в северо-восточном направлении, явно к самому центру Калахари. Они въехали в официальные границы громадного охотничьего заповедника Калахари, но эта точка находилась вдали от тех мест, где устраивались сафари, и земля здесь была плоская, безводная, однообразная.
И теперь, глядя на карту, Проктор начал понимать, куда может стремиться Диоген: к месту, обозначенному на этой карте как Долина Обмана. На карте она имела вид длинного неглубокого ущелья с сухим руслом посредине и заканчивалась объектом под названием Котловина Обмана – громадным мертвым озером. В чем состоял «обман» и как это место выглядело в реальности, Проктор мог только догадываться.
Его предположение состояло в том, что Диоген убил Констанс из чувства мести. Но тогда зачем охлаждаемый гроб? К чему это место на краю света? Может быть, Констанс убили случайно, в борьбе, когда она оказывала сопротивление? Последнее представлялось вполне вероятным, учитывая ее ненависть к Диогену и ее неуправляемые вспышки ярости. Это подтверждал и рассказ в порту Акжужт о непонятной задержке, вызванной одним из пассажиров.
Долина Обмана находилась всего в двадцати милях к северо-востоку. Солнце уже стояло высоко над горизонтом. Но Проктора это беспокоило мало, поскольку кондиционер в «лендкрузере» работал превосходно.
Он вернулся в машину, включил передачу и медленно и осторожно двинулся по следам. Через час он увидел на горизонте полосу акаций. А когда подъехал ближе, его взору предстала неглубокая неровная впадина на местности – Долина Обмана. Следы вели в высохшее русло и продолжались на песке, став резкими и отчетливыми в лучах утреннего солнца. Проктор мгновенно нажал на педаль газа и двинулся по следу с максимальной скоростью, на какую мог решиться на раскачивающейся машине, оставляя за собой песчаный шлейф.
Русло расширилось, и неожиданно он оказался на твердой как камень глиняной поверхности – на дне высохшего озера, в Котловине Обмана. Пространство это было пустым и ровным, как протянувшаяся на сто миль парковка.
И здесь след исчез.
Проктор выругался, ударил по тормозам и вышел из машины. Он внимательно осмотрел землю и все-таки сумел разглядеть, где проехала машина Диогена. Однако на твердой поверхности сухого дна след становился почти невидимым, и теперь, чтобы идти по нему, требовалось огромное внимание, сноровка и время.
Совершенно очевидно, что все это было тщательно спланировано.
Проктор вернулся в «лендкрузер» и поехал дальше со скоростью черепахи, пристально вглядываясь через лобовое стекло в поверхность земли. Он различал, хотя и с трудом, слабый след покрышек, но не мог ехать быстрее пяти миль в час, да еще приходилось то и дело вылезать из машины и отыскивать след. Машина Диогена шла не по прямой, иногда она двигалась зигзагами или делала резкий поворот, даже петляла и пересекала собственный след.
Незадолго до наступления темноты Проктор остановился и сверился с картой. Он снова расстелил ее и достал навигатор. Оказалось, что теперь он находится в самом центре Котловины Обмана; навигатор показывал, что Диоген завел его сюда с помощью серии сводящих с ума кругов и зигзагов.
Внезапно двигатель «лендкрузера» поперхнулся, поперхнулся еще раз – и заглох.
Проктором овладело дурное предчувствие. Двигатель не мог перегреться, он следил за ним зорко, как ястреб, и к тому же вечером воздух быстро охлаждался. Проктор сел в машину и повернул ключ.
Раздался щелчок соленоида, и ничего более.
Теперь Проктору стало по-настоящему тревожно. Он приказал себе успокоиться: вероятно, от этой жары и пыли окислились клеммы аккумулятора.
Он поднял капот и заглянул внутрь; клеммы были покрыты пылью, но не так чтобы очень. Он быстро очистил разъемы, клеммы, заземление двигателя. Проверил аккумулятор, закоротив на мгновение вывод с помощью отвертки, и получил обильную искру. Аккумулятор оставался вполне работоспособным.
Но двигатель почему-то не заводился.
Поставив селектор в нейтральное положение, Проктор с помощью отвертки обошел соленоид и проверил стартер.
Никакого результата.
Что за ерунда? Как, черт побери, стартер мог выйти из строя в тот же самый момент, что и двигатель?
Проктор посветил фонариком под капотом. Все вроде было в порядке – никаких протечек, оторвавшихся проводов или признаков диверсии.
Диверсия . Проктор посмотрел на часы. Двигатель заглох ровно в шесть часов вечера. Совпадение? Возможно, но совпадение пугающее.
Неожиданная остановка двигателя должна была иметь объяснение. Проктор разбирался в машинах. Он найдет неисправность.

Четыре часа спустя, обессиленный и взбешенный, Проктор сел рядом с машиной, спиной к колесу, успокоил себя и подвел итоги. Тщательное и доскональное исследование убедило его в одном: каким-то непонятным ему образом главный компьютер автомобиля был перепрограммирован. Он получил команду в шесть часов – с наступлением темноты – привести «лендкрузер» в абсолютно нерабочее состояние. Это была единственная вещь, которую Проктор не мог исправить. Для диагностики требовался не только специальный компьютер, но и программный код для двигателя, а эта информация строго охранялась компанией-производителем и была ее собственностью.
Проктор обдумал свое положение. На него снизошло что-то вроде откровения. Нет сомнения, что все это было тщательно спланировано: до нелепости сложный план с целью заманить его на край света – в самое забытое богом место на планете – и лишить возможности выбраться оттуда.
От машины теперь не было никакого толка; придется идти пешком до Нью-Ксаде, а он проехал 175 миль от этого городка. У него была еда и много воды. Он будет идти ночью. Проктор быстро прикинул в уме. У него оставалось около пятидесяти шести фунтов воды. Его ежедневная потребность в воде составляет галлон, или восемь фунтов. Этого хватит на семь дней пути. Двадцать пять миль ходьбы в день, чтобы добраться до Нью-Ксаде.
Шансы выжить, выйти из пустыни живым были у него невелики. Диоген, несомненно, знал и это.
Зачем Диогену понадобился такой изощренный обман – вот в чем заключался главный вопрос. А обман и в самом деле был изощренный: он включал многочисленные чартерные перелеты, отвлекающие действия, использование людей вслепую, длительную погоню на машине. Некоторые люди из тех, кого Проктор встречал на своем пути, были одурачены, другие, как он теперь догадывался, предоставляли ему оплаченную «помощь». Как разобраться, что в этих событиях было правдой, а что ложью? Кто сознательно лгал ему? Пилот «бомбардира» и владелец прокатного бизнеса – насчет них Проктор не сомневался. Остальные просто видели то, что хотел Диоген. Но эти двое, считал он теперь, были частью плана. Они лгали Проктору в лицо, хотя оба понимали, что подвергают себя крайней опасности. Возможно ли, возможно ли на самом деле, чтобы владелец прокатного бизнеса продолжал выполнять предписания Диогена даже после жестокой обработки, которую устроил ему Проктор?
Далее возникал вопрос о самой Констанс. Проктор только один раз видел ее лицо – на видео в кабинете службы безопасности намибийского аэропорта. Если Диоген способен на такой изощренный обман во всем остальном, то он, конечно, вполне мог одурачить Проктора и там. Это было маловероятно… но не невозможно. Так умерла она или осталась жива?
Зачем? Зачем?  Непостижимость всего этого вызывала у Проктора бесплодную ярость.
Глубоко вздохнув, он осознал, что физически он на грани истощения, в двух шагах от психоза из-за недосыпания. Он не спал вот уже более шестидесяти часов, и если не поспит хоть немного, то ни на что не будет годен.
Ложась спать в прохладе ночи, Проктор услышал вдали нарастающий звук, перекатистое крещендо, в котором он узнал рык крупного самца льва. К этому реву присоединился другой, и еще один: зов и ответ. Это была группа молодых агрессивных самцов, еще недостаточно созревших, чтобы обзавестись собственными прайдами, они рычали вместе, устанавливая связь перед охотой.
Совместная охота.
Он разберется с этим позднее. Проктор закрыл глаза и тут же погрузился в крепкий сон без сновидений.

12

Заходящее солнце поздней осени позолотило обращенные на запад фасады домов на берегу Гудзона, но библиотека особняка по адресу Риверсайд-драйв, 891, оставалась погруженной в постоянный сумрак. Высокие окна с металлическими рамами были заперты и зарешечены, завешены тяжелыми, богато расшитыми гобеленами. Однако сейчас в большом камине не потрескивал огонек, и лампы от Тиффани из старинного стекла не рассеивали тьму.
День перешел в вечер, вечер – в ночь, а дом оставался неизменно тихим, сохраняя бдительный покой. Ничьи шаги не звучали по мраморному полу зала приемов, ничьи пальцы не прикасались к клавишам фламандского клавесина. Нигде никакого движения – по крайней мере, никакого движения выше подземного уровня.
Скрытый за двумя соседними книжными шкафами в библиотеке служебный лифт спускался в подвальную часть дома. Здесь лабиринт проплесневевших и пропахших пылью коридоров огибал ряд каменных комнат, включая и ту, что имела все признаки операционной, но уже некоторое время явно не использовалась по назначению. Коридоры заканчивались небольшим пространством с низким сводчатым потолком. На одной стене был вырезан герб семьи Пендергаста: глаз без век над двумя лунами, одна в виде полумесяца, другая полная, лежащий лев и девиз Пендергаста: «LUCRUM, SANGUINEM» – «Хочешь чести – пролей кровь». Тот, кто знал, как манипулировать с гербом, мог сдвинуть всю стену, и за ней открывалась винтовая лестница, вырубленная в скальной породе и уходящая глубже в темноту. Лестница вела в нижний подвал почти невероятных размеров. Выложенная кирпичом дорожка вилась по земляному полу под арками в романском стиле, мимо многочисленных занавешенных комнат: склепов, кладовых и самых разных коллекций, какие только можно вообразить. Здесь были ряды старинных стеклянных бутылок с химикалиями, редкие минералы, большие и маленькие насекомые с радужными брюшками и засохшими усиками, картины старых мастеров и средневековые гобелены, иллюминированные рукописи и инкунабулы, военная форма и оружие, а также большая коллекция пыточных инструментов. Эта казавшаяся неизмеримой и почти не поддающаяся описанию сокровищница представляла собой так называемый кабинет диковин – коллекцию, собранную на протяжении многих лет и за большие деньги Антуаном Пендергастом, двоюродным прадедом агента Пендергаста, более известным под псевдонимом Енох Ленг.
Приблизительно в середине центрального коридора находилась изолированная комната, а скорее, ниша, содержащая бесценную коллекцию японского искусства укиё-э: гравюры с изображением морских пейзажей, горы Фудзи, окутанной облаками, гейш, играющих на кото. Задняя стена комнаты была прикрыта большим листом рисовой бумаги с изображением моста Окадзаки из цикла гравюр «53 станции Токайдо» Утагавы Хиросигэ. За гравюрой была массивная каменная стена, служившая частью фундамента здания.
Но почти невидимая защелка в камне действовала так же, как и герб наверху: если повернуть ее в определенное положение, то высвобождалась пружина, которая выдвигала наружу часть стены на манер маленькой двери. За дверью открывался узкий проход, ведущий в круглую комнату, тускло освещенную свечами, а от этой комнаты в три стороны клеверным листком отходили еще три комнаты. Одна служила маленькой библиотекой, где в окружении дубовых полок, заполненных книгами в кожаных переплетах, стоял письменный стол. Еще одна комната предназначалась для размышлений и медитаций, здесь перед единственной картиной стоял один стул. А в дальнем конце круглого помещения находилось третье пространство: спальня с ванной. Все вместе представляло собой небольшую квартиру глубоко под землей, обставленную в строгом, но в то же время изысканном стиле.
Спальня походила на две другие комнаты: скромная, но элегантная в своем аскетизме. На большой кровати лежало атласное покрывало и сочетающиеся с ним малиновые подушки. На одной прикроватной тумбочке стоял фарфоровый умывальник времен Людовика XIV, «короля-солнце»; на другой – восковая свеча в подсвечнике шеффилдского олова.
В этих комнатах стояла такая же тишина, как и в доме наверху, если не считать легкого, почти неслышного дыхания человека, спящего под атласным покрывалом.
Человеком этим была Констанс Грин.
Теперь Констанс проснулась. Она всегда спала чутко, а потому сразу же сбросила с себя сон. Включила электрический светильник, задула прикроватную свечу и посмотрела на часы: пять минут девятого. Странно, насколько по-другому ощущалось время здесь, внизу, вдали от городского шума: если она не будет внимательной, то дни начнут переходить один в другой так быстро, что она потеряет им счет.
Встав с кровати, она взяла шелковый халат, висевший рядом на крючке, и закуталась в него. Потом несколько секунд постояла без движения, размышляя – по традиции монахов из монастыря Гзалриг Чонгг в Тибете, где она обучалась, – о своем физическом и умственном состоянии после пробуждения.
Прежде всего она ощущала пустоту, – пустоту, которая, как она знала, никогда ее не покинет и никогда не будет заполнена. Алоизий Пендергаст умер. В конце концов она признала этот факт; ее решение удалиться в эти подземные комнаты и оставить, по крайней мере временно, мир живых было ее способом смириться с его смертью. При потрясении, опасности, сильной скорби Констанс всегда уходила в эти тихие подземные пространства, не известные более почти никому. Пендергаст, действуя расчетливо и в то же время деликатно, избавил ее от этой привычки; научил ее понимать красоту мира за стенами особняка на Риверсайд-драйв, научил терпимо относиться к таким же, как она, человеческим существам. Но Пендергаста больше не было. Когда она поняла это, для нее оставалось только два выхода: уйти в подземелье или воспользоваться пузырьком с таблетками цианида, которые она хранила как гарантию защиты от мира. Она выбрала первое. Не потому, что боялась смерти, – напротив, – а потому, что Алоизий был бы навсегда в ней разочарован, покончи она с собой.
Констанс вышла из спальни в маленькую персональную библиотеку. На углу письменного стола стояли тарелки, оставшиеся после вчерашнего обеда, ее первого обеда после ухода вниз. Похоже, миссис Траск уже вернулась от сестры, лежащей в больнице. Прежде еда, приготовленная миссис Траск, почти всегда была простой и свежей. Но обед, который она оставила в лифте для Констанс в день своего возвращения, никак нельзя было назвать простым: седло оленя с лисичками, а на гарнир – жареная белая спаржа с пюре из трюфелей. Десертом послужил ароматный ломтик clafoutis aux cerises. Хотя миссис Траск могла быть искусным поваром, когда того требовала ситуация, Констанс удивилась изысканности обеда. Это никак не отвечало причинам, по которым она выбрала жизнь затворницы – мучительную, уединенную… и аскетичную. Конечно, миссис Траск это понимала. Такие деликатесы, граничащие с декадентством, казались неуместными. Возможно, таким способом домоправительница сообщала о своем возвращении. Это вызвало у Констанс протест… но в то же время она невольно насладилась обедом.
Собрав посуду и прихватив фонарик, Констанс двинулась по узкому коридору и через потайную дверь вышла из своих личных покоев в остальную часть нижнего подвала. Она легко и уверенно, почти не нуждаясь в свете, миновала череду комнат, в которых знала каждый предмет коллекции.
Замедлив шаг, она прошла мимо последнего ряда комнат к винтовой лестнице, ведущей на уровень верхнего подвала. Констанс поднялась по ней и двинулась по тускло освещенным коридорам к лифту. Она собиралась открыть его, поставить вчерашние тарелки и забрать в свою комнату еду, которую миссис Траск уже наверняка приготовила для нее.
Констанс сдвинула латунную решетку, открыла дверь, поставила вчерашние тарелки и взяла свой обед на серебряном подносе с накрахмаленной льняной салфеткой и изящными серебряными приборами. Основное блюдо находилось под серебряной крышкой. Констанс не удивилась: таким способом миссис Траск сохраняла блюдо в тепле. Удивилась она другому – бутылке вина, которая стояла на том же подносе рядом с изящным хрустальным бокалом.
Разглядывая бутылку (это оказался пойяк, «Шато Линч-Баж» 2006 года), Констанс вспомнила, когда в последний раз пробовала вино. Это случилось в номере Пендергаста в гостинице «Капитан Гуль» в Эксмуте. От этого воспоминания она покраснела до корней волос. Неужели миссис Траск каким-то образом узнала о том несчастном, неловком происшествии?..
Нет, не может быть. И все же после вчерашних эпикурейских подношений это дорогое вино озадачивало. Совсем не в обычае миссис Траск, которая никогда сама не выбирала вина из обширного погреба Пендергаста и скорее уж добавила бы к обеду бутылку минеральной воды или чай из шиповника. Что, если домоправительница таким образом пытается выманить ее наверх?
К этому Констанс не была готова. По крайней мере, пока. Миссис Траск вольна проявлять свою озабоченность, но это как-то уже чересчур, и, если такое будет продолжаться, возможно, придется написать домоправительнице несколько слов.
Констанс взяла поднос и направилась назад – вниз по лестнице, вдоль по коридорам, прислушивающимся к ее шагам, и в свои комнаты.
Войдя в библиотеку, она поставила на стол вино и бокал, сняла крышку с блюда и уставилась на его содержимое. Сегодняшняя еда была проще вчерашней, но при этом гораздо экстравагантнее: маслянистая фуа-гра второй степени прожарки, приправленная тончайшей ароматной стружкой из белых трюфелей. К блюду прилагались две миниатюрные морковки, посыпанные свежей петрушкой, – такого рода кулинарные изыски были далеки от обычных щедрых порций овощей от миссис Траск.
Какое-то время Констанс смотрела на блюдо в недоумении. Потом взяла бутылку вина и внимательно рассмотрела ее.
Поставив бутылку на стол, она поняла, что есть и еще одна неожиданность. Ранее этим днем, перед тем как отправиться в спальню, чтобы вздремнуть, она делала записи в своем дневнике – привычка, которая появилась у нее несколько лет назад и от которой она никогда не отступала. Но теперь она заметила, что на яркой оранжевой обложке ее блокнота лежит книга.
Несомненно, это было преднамеренное, рассчитанное действие. Книга не могла упасть с ближайшей полки, и к тому же такой книги не было в маленькой библиотеке Констанс, которую она с любовью собирала сама.
Она повертела томик в руках. Тисненые золоченые буквы на тонком корешке сообщили ей, что это томик стихов Катулла в оригинале, на латыни.
Потом Констанс заметила кое-что еще. Между страницами, как закладка, лежало птичье перо. Она открыла книгу, вытащила перо и внимательно рассмотрела его. Это было не просто какое-то перо, а перо особенное, отличающееся от прочих. Если она не ошибалась, оно принадлежало тонкоклювому нестору – крупному попугаю, ныне вымершему, последний раз замеченному в глухих местах в начале девятнадцатого века. Его ареал был ограничен островками Норфолк и Филлип, где были лишь камни да деревья, – двумя австралийскими территориями, затерянными в бескрайних просторах Тихого океана. Умопомрачительно переливчатое, оттенка корицы шейное перо, которое держала в руке Констанс, могло принадлежать только той разновидности, что обитала на острове Норфолк.
Констанс сразу же вспомнила, откуда это перо. Чучела тонкоклювого нестора имелись всего в десятке мест, включая Амстердамский зоологический музей и Академию естественных наук в Филадельфии. Но образец имелся и в кабинете диковин Еноха Ленга в этом самом подвале – самец необычной алой окраски. Чучело птицы было сброшено на пол и повреждено во время столкновения в нижнем подвале, случившегося двумя годами ранее. Констанс, как могла, восстановила чучело, но несколько перьев потерялись.
Снова взяв электрический фонарик, она вышла из своих комнат в центральный коридор и двинулась в противоположном направлении, пока не дошла до комнаты, в которой находились чучела разных животных. Она быстро нашла тонкоклювого нестора – чучело стояло на подставке за стенкой рифленого стекла в ящике из черного дерева.
Перо идеально подошло к голому месту на шее птицы.
Вернувшись в библиотеку, Констанс посмотрела на открытую книгу. Перо лежало на стихотворении под номером 50.

Hesterno, Licini, die otiose
multum lusimus in meis tabellis…

Она мысленно перевела эти строки:

На досуге вчера, Лициний, долго
На табличках моих мы забавлялись…

Потом она заметила в самом низу страницы небольшое примечание фиолетовыми чернилами, сделанное изящным почерком. Чернила выглядели совсем свежими.

Это, милая, тебе сложил посланье.

Она узнала в этих словах свободный перевод строки 16: «Hoc, iucunde, tibi poema feci».
Констанс покрутила томик в руках, удивленная и встревоженная. Откуда могла взяться эта книга? Может быть, ее принес Проктор? Но нет… он бы никогда себе такого не позволил, даже если бы думал, что это облегчит ее страдания. К тому же она сомневалась, что Проктор за всю свою жизнь прочел хотя бы одну поэтическую строку, латинскую или какую другую. И в любом случае он не знал об этих тайных комнатах, в которых она теперь обитала.
После смерти Пендергаста о них не знал никто.
Констанс покачала головой. Кто-то оставил ей эту книгу. Или она начала сходить с ума? Возможно, так оно и есть; временами ее скорбь становилась невыносимой.
Она открыла бутылку, наполнила бокал и сделала глоток. И хотя она не считала себя знатоком, ей сразу стало понятно, что вино удивительно сложное и интересное. Констанс сделала еще глоток и села за стол. Но прежде чем приступить к еде, она снова обратилась к стихотворению. Конечно, она читала его и раньше, но много лет назад, и теперь, когда она в уме перевела эти строки, стихотворение показалось ей еще более прекрасным, более дерзким, чем она помнила… и, несмотря ни на что, она прочитала его от начала и до конца, медленно, с удовольствием, впитывая смысл.

13

Констанс проснулась под звуки музыки. Она села в кровати и откинула покрывало. Наверное, музыка ей пригрезилась. Вот только что это было за произведение? Наполненное томлением, грустью и безответной страстью…
Она встала и прошла из спальни в свою маленькую библиотеку. С этой дневной дремотой нужно кончать, решила она. Такие вещи были вовсе не в ее характере, и она не хотела, чтобы они стали привычкой. По-видимому, подобное несвойственное ей поведение стало проявлением ее скорби.
Однако то, что она чувствовала в этот момент, нельзя было назвать скорбью. Констанс не смогла бы описать, какая смесь эмоций переполняет ее, настолько неуловимы и противоречивы они были.
Утро она собиралась начать с записи в дневнике. А вместо этого вдруг поймала себя на том, что переводит и записывает некоторые стихотворения Катулла, а потом – по какой-то ей самой непонятной причине – отдельные стихи из собрания Малларме «Poésies». Стиль Малларме был чрезвычайно труден для перевода на английский, и наконец Констанс утомилась и переключила свое внимание на музыку.
После «ухода в подполье» (как она сама для себя это называла) она слушала струнные квартеты Шостаковича, в особенности Третий. Последние части всегда напоминали ей о Мэдилейн Ашер и о том странном каталептическом состоянии смерти при жизни, которое определило судьбу этой женщины в рассказе Эдгара По. В каком-то смысле Констанс тоже чувствовала себя погребенной заживо, пребывая в добровольной ссылке под улицами Манхэттена. Беспокойные, тревожные диссонансы Шостаковича соответствовали ее настроению, их скорбь отражала ее собственную скорбь.
Но этим днем она взяла Брамса, а не Шостаковича: фортепианные трио Брамса, если уж говорить точнее. Они тоже были сложные и философские, но при этом сочные, прекрасные и без глубокой печали, свойственной музыке Шостаковича.
Пока Констанс слушала, на нее напала странная сонливость, и она ушла в спальню, намереваясь просто положить голову на подушку минут на десять. Но вместо этого проспала три часа. Уже пробило восемь, а значит, еда от миссис Траск давно ожидает ее в лифте. В течение всего дня, вместо того чтобы принять решение, распекать домоправительницу за роскошества последних обедов или нет, Констанс ловила себя на том, что гадает о содержимом вечернего подноса.
Она собрала посуду, оставшуюся после вчерашнего обеда, прихватила фонарик и полупустую бутылку вина и прошла по коридору к тайному входу в ее покои, где нажала на отпирающий рычаг. Каменная дверь открылась в комнату с японскими гравюрами… и Констанс замерла, потрясенная.
На полу прямо перед ее потайной дверью стояла хрустальная ваза, а в ней – один-единственный цветок.
Констанс разжала руки, и серебряный поднос, тарелки и бутылка с грохотом упали на пол. Но это была вовсе не случайность, вызванная удивлением, – Констанс уронила поднос, чтобы освободить руки и вытащить старинный итальянский стилет, который всегда держала при себе. Она выхватила клинок и повела лучом фонарика слева направо, вглядываясь перед собой и держа оружие наготове.
Никого.
Первоначальное потрясение постепенно сменилось потоком тревожных мыслей. Кто-то был здесь – кто-то проник в ее святая святых.
Кто этот незваный гость? Кто знает достаточно, чтобы пробраться в это самое личное, тайное, недоступное из всех мест… и какой смысл заключен в этом цветке?
Первым побуждением Констанс было побежать со всех ног к лестнице и поскорее подняться наверх – оставив позади этот мрачный нижний подвал с бесконечными темными комнатами, несуразными коллекциями и бессчетным числом мест, где можно спрятаться, – чтобы вернуться в библиотеку с ее камином, к миссис Траск и Проктору, к миру живых. Но этот импульс быстро погас. Констанс никогда в жизни ни от чего не убегала. К тому же она чувствовала, что ей не грозит непосредственная опасность: книга стихотворений, перо, цветок – это не дело злодейских рук. Если бы кто-то желал ей смерти, он бы легко убил ее во сне. Или отравил ее еду. Или заколол ее в коридоре во время ее походов к лифту и назад.
Ее мысли вернулись к перу, заложенному на стихотворении о любви, и к свежей записи на полях незнакомой книги. Это не было причудой ее воображения: ясно, что кто-то уже успел проникнуть в ее тайные комнаты. Книга, перо, цветок – все это, вероятно, было посланием. Эксцентричным, конечно, но все же посланием, которое, хотя она его и не понимала, не несло в себе никакой угрозы.
Констанс простояла без движения минут десять. Потрясение прошло, за ним ушел и страх, но потребовалось гораздо больше времени, чтобы рассеялось болезненное ощущение ее нарушенной приватности.
И оно не рассеялось полностью.
Наконец, оставив разбитые тарелки и бутылку вина на полу и взяв запасной фонарик, Констанс вышла из комнаты с японскими гравюрами и начала кропотливо обыскивать нижний подвал, коллекцию за коллекцией, комнату за комнатой. Он вела свои поиски в полном молчании, напрягая слух – не раздастся ли едва различимый звук, не мелькнет ли мимолетный лучик света.
Она не нашла ничего. Полы всюду были либо каменные, либо хорошо утрамбованные земляные; никакая обувь следов на них не оставляла. Там, где на полу лежала пыль, она осталась непотревоженной. Насколько могла судить Констанс, порядок нигде не был нарушен. Громадные темные коридоры выглядели такими, какими были всегда.
Добравшись наконец до лестницы, ведущей наверх, она остановилась. Если человек или люди уже ушли из нижнего подвала, то продолжать поиск не имело ни малейшего смысла.
Констанс вернулась ко входу в свое тайное жилище и к цветку в хрустальной вазе. Это была орхидея редкой красоты, но неизвестной ей разновидности. Наружная часть губы была белоснежной и имела удлиненную форму. Внутри цвет был розовый, а около тычинки отливал почти красным.
Несколько минут Констанс разглядывала цветок, перебирая различные объяснения этому факту, однако все они казались маловероятными, а то и вообще невозможными. Она покачала головой, собрала осколки разбитой посуды на серебряный поднос и понесла его наверх к лифту, где положила в кабину, чтобы миссис Траск могла унести. Ее ждал новый поднос с накрытым блюдом, от которого поднимался божественный аромат. Рядом, в серебряном ведерке, полном колотого льда и завернутом в льняную салфетку, стояла бутылка шампанского «Перрье Жуэ Флёр». Констанс отнесла все это в нижний подвал. Но в свои покои не пошла, а остановилась в комнате, где находилась собранная Енохом огромная коллекция засушенных цветов и другой флоры. Поставив поднос и ведерко на старинный столик, Констанс просмотрела несколько энциклопедий по интересующему ее предмету, включая и несколько книг, посвященных исключительно орхидеям. Она работала, все время косясь на бутылку шампанского, и наконец, поддавшись какому-то импульсу, достала бутылку изо льда, вытащила пробку и налила себе немного в бокал.
Несмотря на тщательные поиски, она не нашла в пыльных томах аналога цветка, явно предназначенного для нее. Но всем этим книгам было не менее полувека, а за прошедшие годы наверняка были выведены или найдены новые разновидности орхидей.
Констанс прошла в свои покои и закрыла за собой каменную дверь. Войдя в маленькую библиотеку, она села за стол, налила еще бокал шампанского и включила ноутбук, который благодаря установленному в подвале вайфай-повторителю давал ей ограниченный доступ в Интернет.
На поиски полного соответствия у нее ушло пятнадцать минут. Цветок относился к недавно открытому виду орхидей, произрастающему в Гималаях вдоль тибетско-индийской границы.
Этот вид получил название Cattleya constanciana.
Констанс уставилась на экран. Это было безумие. Неужели орхидею назвали в ее честь? Невозможно; это всего лишь совпадение. Однако место, где был найден цветок, – тоже совпадение? Это место находилось неподалеку от тибетского монастыря, где в настоящее время жил ее ребенок, скрываясь от мира. А орхидею обнаружили, описали и назвали всего шесть месяцев назад. Но имя первооткрывателя не сообщалось.
Она продолжила поиски и наконец нашла самое первое сообщение в журнале Королевского садоводческого общества. В графе «первооткрыватель» было указано: «аноним».
Орхидею явно назвали в ее честь. Уж слишком много совпадений – другого объяснения быть не может.
Констанс выключила ноутбук и замерла. Она должна сообщить об этом вторжении Проктору. И все же – каким бы странным это ни казалось – ей не хотелось это делать. Он плохо воспримет вторжение в дом, находящийся на его попечении. Проктор был слепым инструментом. Нынешняя ситуация, какова бы ни была ее истинная природа, требовала более утонченного подхода. Констанс не сомневалась в своей способности справиться с чем угодно. Средств самозащиты у нее хватало: ей удавалось преодолевать угрозы гораздо более опасные, чем нынешняя. Наилучшей защитой была ее природная склонность к неожиданному и эффективному насилию. Если бы только Алоизий был здесь! Он бы разобрался, что тут происходит.
Алоизий . Она поняла, что прошел почти час без ее постоянных мыслей об опекуне. И теперь, вспомнив о нем, она не почувствовала обычного приступа скорби. Наверное, она стала понемногу смиряться с его смертью.
Нет, она не сообщит об этом Проктору. По крайней мере, пока. Она находилась в своей стихии, знала десяток других мест в этих огромных подземных склепах, мест еще более тайных, куда она может удалиться. Однако какое-то шестое чувство говорило ей, что этого не потребуется. Случившееся было вторжением… но оно не ощущалось как насилие. Оно казалось чем-то другим. Констанс пока не знала, чем именно, но почему-то чувствовала, что в эти времена отчуждения и страшного одиночества разделяет свое затворничество с каким-то родственным призраком.
Тем вечером, закончив все свои дела, она проявила осторожность и поставила блокировку с внутренней стороны двери, выходящей в комнату с японскими гравюрами. Не меньшую осторожность проявила она, и войдя в свою спальню: закрыла дверь на задвижку и положила свой маньягский стилет так, чтобы был под рукой. Но прежде чем сделать это, она принесла в свои покои прекрасную орхидею в не менее прекрасной вазе и поставила на край письменного стола.

14

Констанс оторвала взгляд от своего дневника.
Что так неожиданно привлекло ее внимание? Какой-то шум? Она прислушалась. Но в нижнем подвале было тихо, как в склепе. Может, потянуло сквознячком? Какая нелепость: в этом древнем пространстве, на такой глубине под улицами Манхэттена, никогда не гуляли сквозняки.
Констанс вздохнула. Ничего не случилось, просто она ощутила тревогу и отвлеклась. Она посмотрела на свои часы: десять минут третьего ночи. Ее глаза с печалью остановились на часах. Это были женские часы «Ролекс» с платиновым памятным колечком – подарок Пендергаста на прошлое Рождество. Часы той же марки, только мужские, были на его запястье.
Внезапно Констанс захлопнула дневник. Невозможно было избежать воспоминаний об Алоизии; все вокруг напоминало ей о нем.
Она проснулась полчаса назад. В последнее время режим ее сна нарушился – она просыпалась посреди ночи и обнаруживала, что снова заснуть не удается. Наверное, это объяснялось вялостью, которая накатывала на нее днем, вызывая желание вздремнуть, и неизбежно заканчивалась продолжительным сном. Но по крайней мере Констанс не могла обвинять в своей бессоннице последние события, смерть Пендергаста или очевидное вторжение в ее подвал: это началось еще во время их поездки в Массачусетс. В тот период ее ночные бдения способствовали важному продвижению их расследования. Теперь бессонница только раздражала.
Констанс поднялась со своей кровати и отправилась в библиотеку, чтобы сделать запись в дневнике. Но это занятие, обычно действовавшее на нее успокаивающе, тоже разочаровало: слова не хотели рождаться.
Ее глаза скользнули с закрытого дневника на тарелки с последним обедом, сложенные на подносе. Еда была холодная, словно миссис Траск знала, что Констанс будет слишком занята, чтобы съесть это сразу: хвосты холодноводных омаров под соусом ремулад, фаршированные перепелиные яйца… и, конечно, бутылка шампанского, из которой Констанс выпила слишком много. Теперь она это чувствовала, ощущая легкую пульсацию в висках.
«Словно миссис Траск знала, что я буду слишком занята, чтобы съесть это сразу…»
Странная мысль пришла ей в голову: а в самом ли деле эти блюда готовит миссис Траск? Но если не она, то кто же? Она бы не стала нанимать другого повара, тем более по собственной инициативе. Кроме того, домоправительница ревностно исполняла свою материнскую роль и никому в доме не позволяла готовить еду.
Констанс положила авторучку на стол. Что за дурацкие мысли! Наверное, это все из-за вина, к которому она непривычна, и из-за сытной еды, которую она получает. Ну, по крайней мере, тут можно что-то сделать. И если подумать, то это не такая плохая идея – поговорить с Проктором о своих последних открытиях в нижнем подвале.
Она снова взяла ручку, достала из стола лист кремовой писчей бумаги и набросала записку:

Дорогая миссис Траск,
спасибо за Ваше любезное внимание в последнее время. Я высоко ценю Вашу заботу о моем благополучии. Однако прошу Вас впредь готовить мне более простую еду и без вина; блюда, которые Вы готовили после Вашего возвращения из Олбани, были великолепны, но слишком питательны, на мой вкус.
Если Вы к тому же окажете мне услугу и сообщите Проктору, что я хочу поговорить с ним, буду Вам признательна. Пусть он оставит в лифте записку с указанием подходящего для него времени.
С наилучшими пожеланиями,
Констанс.

Сложив лист пополам, она поднялась из-за стола и надела шелковый халат, затем включила фонарик, взяла поднос с тарелками и бутылкой шампанского, положила сверху записку и прошла по короткому коридору.
Констанс открыла дверь – и снова резко остановилась. На сей раз она не уронила ни тарелки, ни бутылку. И не выхватила стилет. Вместо этого она осторожно поставила поднос сбоку от себя, похлопала по халату, чтобы убедиться, что клинок под рукой, и наконец посветила фонариком на то, что обнаружилось за дверью.
Это был грязный, пожелтевший, свернутый в рулон кусок шелка с тибетскими письменами и красным отпечатком руки. Констанс сразу же поняла, что перед ней оборотная сторона тибетской танка – тибетской буддистской живописи.
Она подняла материю, отнесла ее в библиотеку и расстелила на столе. И охнула от восхищения. Это было одно из самых великолепных изображений, какие можно себе представить: сверкание, солнечная вспышка красного, золотого, небесно-голубого с изящными, нежными тенями и безупречной детализацией и четкостью. Констанс распознала определенный тип религиозной живописи с изображением Авалокитешвары, известного как бодхисаттва Сострадания, сидящего на троне из лотоса, который, в свою очередь, стоит на лунном диске. Авалокитешвара был наиболее почитаемым в Тибете богом – он пожертвовал своим спасением, чтобы реинкарнироваться на земле снова и снова и приносить просветление всем живым страдающим существам в мире.
Вот только на этом изображении Авалокитешвара был не мужчиной, а мальчиком. И детские черты, так тщательно выписанные, были в точности, вплоть до мелких кудряшек и характерного рисунка век, идентичны чертам ее сына.
Констанс не видела своего ребенка – своего и Диогена Пендергаста – целый год. Тибетцы провозгласили его ринпоче – девятнадцатой реинкарнацией некоего почитаемого тибетского монаха. Он был спрятан в монастыре близ Дхарамсалы в Индии, в безопасности от посягательств китайцев. На этой картине ребенок был старше, чем в тот последний раз, когда она его видела. Рисунку не могло быть более нескольких месяцев…
Констанс стояла совершенно неподвижно, впитывая изображение. Несмотря на то что отцом ребенка был Диоген, она не могла не чувствовать к сыну всепоглощающей материнской любви, обостренной тем, что навещать его удавалось очень редко. «Значит, вот он какой теперь», – подумала она, глядя на изображение почти восторженно.
«Кто бы его ни оставил, ему известны самые потаенные мои секреты. Он знает о моем ребенке». Подсказка, связанная с местом обнаружения недавно открытой орхидеи Cattleya constanciana, стала теперь абсолютно ясной.
Становилось понятно и кое-что другое. Этот человек явно ухаживал за ней. Но кто это мог быть? Кто мог столько знать про нее? Знал ли он другие ее тайны – ее истинный возраст? Ее отношения с Енохом Ленгом?
Констанс была уверена, что знал.
Несколько мгновений она размышляла, не предпринять ли еще один энергичный и тщательный обыск нижнего подвала. Но она отказалась от этой идеи: новый поиск, несомненно, стал бы таким же безрезультатным, как и предыдущий.
Констанс встала на колени, взяла с подноса записку для миссис Траск, разорвала ее и сунула в карман халата. Оставлять ее не было смысла, ведь теперь Констанс знала, что вовсе не домоправительница присылает ей деликатесы и драгоценные вина.
Но кто?
«Диоген».
Она быстро отбросила это предположение – как самое нелепое и смехотворное. По правде говоря, такое сумасшедшее, причудливое, дразнящее ухаживание было бы типичным для Диогена Пендергаста. Но Диоген был мертв.
Или нет?
Констанс покачала головой. Конечно он был мертв. Он упал в ужасную Шиара-дель-Фуоко вулкана Стромболи. Она знала это, потому что боролась с ним на самом краю пропасти. Она сама столкнула его, она видела, как он падал, и даже свесилась над пропастью, вглядываясь сквозь ревущие потоки воздуха над дымящейся лавой. Она была уверена, что ее месть исполнена.
Кроме того, при жизни брат Алоизия относился к ней с презрением – и открыто заявил об этом. «Ты была лишь игрушкой, – написал он ей. – Загадкой, которую я разгадал слишком быстро. Коробкой, в которой ничего не оказалось».
Руки у нее невольно сжались в кулаки при одном этом воспоминании.
Это был не Диоген. Нет-нет, это кто-то другой – кто-то, знающий самые глубокие ее тайны.
И вдруг ее словно ударило молнией. «Он жив, – подумала Констанс. – Значит, он все же не утонул. И он вернулся ко мне».
Ее захлестнула волна эмоций. Она почти обезумела от надежды, от лихорадочного предвкушения, а ее сердце заколотилось в груди так, будто пыталось вырваться на свободу.
– Алоизий! – крикнула она в темноту срывающимся то ли от смеха, то ли от слез голосом. – Алоизий, выйди, покажись мне! Не знаю, почему ты так застенчив, но, пожалуйста, пожалуйста, дай мне тебя увидеть!
В ответ она услышала только свой собственный голос, эхом отдавшийся от подземных каменных стен и вернувшийся к ней.

15

Рокки Филипов, капитан рыболовного судна «Маниболл», переоборудованного шестидесятипятифутового траулера, повернул голову и выплюнул комок коричневой табачной слюны на палубу, на липкий слой грязи, дизельного топлива и протухшего рыбьего жира.
– Все просто, – сказал Мартин Дехесус, один из членов экипажа. – Это длится слишком долго. Надо пристрелить его, к черту, уложить в рыболовную сеть, перебросить через борт и утопить.
Палубу «Маниболла» обдувал холодный ветер. Стояла глубокая ночь, беззвездное небо было затянуто тучами, а судно было аккуратно пришвартовано в Логове Бейли, неподалеку от границы с Канадой. Небольшая группа стояла на палубе темного судна, и Филипов видел только светящиеся кончики сигарет, а не людей. Другого света не было. «Маниболл» погасил свои якорные и ходовые огни, даже красное освещение рубки было приглушено.
– Согласен с Мартином, – послышался хриплый голос Карла Миллера. Кончик его сигареты засветился ярче, затем раздался громкий выдох. – Не хочу больше держать его на борту – они просто морочат нам голову. Ну ее к черту, эту сделку. Слишком рискованно.
– Ничего не рискованно, – возразил кок. – Через час мы уже можем быть в международных водах. До следующей поставки ждать еще несколько недель. Арсено – наш товарищ, он стоит того, чтобы поторговаться.
– Да. Наверное. Тогда почему федералы выпендриваются?
Капитан Филипов слушал их словесный обмен. Команде нужно было обговорить все это. В последнее время напряжение усиливалось. Та часть команды, которая все еще оставалась на борту, за вычетом вахтенных, постепенно собралась за рубкой, чтобы уладить дело раз и навсегда. Филипов сутулился на холодном ветру, прислонившись к стене рубки и скрестив руки на груди.
– Я думаю, они хотят устроить нам подставу, – сказал Хуан Абреу, судовой инженер.
– Не важно, – заявил кок. – Если до нас дойдет слушок о том, что дела пошли наперекосяк, мы снимемся с якоря и выкинем этого типа за борт. У нас все равно останутся эти его часы на продажу.
Спор продолжался и продолжался до тех пор, пока они не начали повторяться. Наконец Филипов оттолкнулся от стенки, сплюнул еще раз и заговорил:
– Этот ублюдок у нас на борту уже почти три недели. Мы пытаемся провернуть эту сделку почти три недели. Это хороший план, и давайте его придерживаться. Еще три дня – об этом мы уже договорились. Если к тому времени обмен не состоится, мы сделаем то, что советует Дехесус, и выкинем этого типа за борт.
Он замолчал, ожидая реакции. Если ты занимаешься контрабандой наркотиков, то, вопреки всем дурацким телевизионным шоу, ты должен добиться консенсуса. Невозможно просто давить на людей и думать, что все получится.
– Справедливо, – сказал кок.
– Карл? – спросил Филипов.
– О’кей. Еще три дня.
– Мартин?
– Ладно, хрен с ним, я готов прождать еще пару дней. Но не больше.
Согласие, хоть и не без труда, было достигнуто, и группа начала расходиться.
Капитан Филипов перехватил кока, когда тот направился вниз на камбуз:
– Пожалуй, я попытаюсь сохранить этому сукину сыну жизнь. У тебя еще осталась тушенка от обеда?
– Конечно.
Филипов взял миску с тушенкой и бутылку с водой и понес в лазарет, находившийся в трюме на корме. Люк был оставлен открытым, его заменили решеткой, чтобы поступал воздух. Филипов посветил фонариком через решетку и увидел человека в том же положении, что и в прошлый раз, с одной рукой, пристегнутой наручником к крепительной планке. На нем был все тот же изодранный и грязный черный костюм, в котором его нашли, – нашли истощавшего, со впалыми щеками и исцарапанным лицом. Светлые его волосы прилипали к черепу.
Филипов открыл решетку, спустился в трюм и поставил бутылку с водой рядом с костлявым телом. Он присел на корточки и уставился на человека. Глаза пленника были закрыты, но, пока Филипов смотрел на него, они открылись: серебристые глаза, сверкающие внутренним светом.
– Принес тебе немного еды, – сказал Филипов, показывая миску.
Человек не ответил.
– Что задерживает твоих друзей? – спросил в сотый раз Филипов. – Они все еще раскачиваются.
К его удивлению, человек наконец-то встретился с ним взглядом:
– Вы сетуете на молчание моих друзей?
– Да, именно.
– В таком случае я приношу извинение от их имени. Но позвольте заверить вас, что, когда придет время, они будут рады познакомиться с вами. Хотя, боюсь, если вы переживете это знакомство, то пожалеете, что встретились с ними.
Филипов уставился на него. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.
– Громкие речи от покрытого говном плавучего мусора, который мы выловили из воды.
Человек улыбнулся, безрадостно и жутковато растянув губы.
– Ладно. – Филипов поставил миску. – Вот твой обед. – Он начал было подниматься, но остановился. – А вот тебе на десерт.
Он развернулся и злобно ударил человека ногой в живот. Потом поднялся по трапу и захлопнул за собой решетку.

16

За 19 дней до этого 
25 октября 

Роки Филипов стоял за штурвалом своего рыболовного судна «Маниболл», направляя его против ветра. Восходящее солнце только что пробилось сквозь грязную завесу туч на восточном горизонте – остатки шторма, бушевавшего ночью. По левому борту раскинулся низкий темный берег Кроу-Айленда, а впереди Филипов видел подмигивающий маяк Эксмута, расположившийся на отвесном берегу рядом с домом смотрителя и позолоченный лучами восходящего солнца, – прекрасное зрелище. Та часть команды, которая была не на вахте, спала в каюте внизу. Мартин Дехесус стоял рядом в рубке, пил кофе, ел черствую плюшку и играл во что-то на своем сотовом.
Филипов пребывал в мрачном настроении. Они завершили поставку товара их клиенту в Мэне. Переход из Канады прошел без приключений. И теперь они сидели на бабках с семью нулями, запертыми в трюме. А ждать следующего рейса оставалось еще месяц. Им бы жить да радоваться, если бы не проблема с Арсено.
Федералы схватили его с чемоданом, в котором лежала его доля от канадской работы, сделанной неделю назад, – сто тысяч долларов, вполне достаточно, чтобы вызвать их интерес. Нет наркотиков – нет и улик, вот только до хрена денег. Они задержали Арсено, и Филипов не сомневался, что его обрабатывают. Пока что он не сломался, иначе их всех давно бы арестовали. И хотя он верил, что Арсено сломать трудно, у парня была жена и двое детей, а для любого мужчины это всегда самое слабое место. Кроме того, он был глуп: нужно было отмыть свою долю в местах, где у Филипова давно установились деловые связи, а не позволять поймать себя с деньгами.
Другая проблема состояла в том, что команда считала правильным отправиться сейчас в Бостон, поставить судно в док на месяц и все это время радоваться плодам своих трудов. Филипова такой план не устраивал: ему не нравилась мысль о внезапно разбогатевшей команде, которая отправится в город, начнет тратить деньги, напиваться, трахаться с проститутками и, вероятно, слишком много болтать. В конечном счете вот что случилось с Арсено, который решил покинуть судно раньше времени. Но никуда не денешься, приходилось смириться. Он не мог отказать им после трудной работы по доставке товара, после рисков, на которые они пошли, чтобы успешно провернуть дело. Ему просто оставалось верить, что они не попадут в беду.
Что касается его, то он собирался провести месяц тихо: отмыть столько наркоденег, сколько удастся, в принадлежащей ему успешной антикварной галерее на Ньюбери-стрит, отъесться в лучших ресторанах со своими подружками, посетить игры «Бостон брюинз» и добавить несколько редких бутылок к своему винному погребу.
– Опа, – сказал вдруг Филипов, вглядываясь в пенистые воды впереди по курсу. – Ты это видишь?
Он сбросил скорость.
Дехесус оторвался от своей игры:
– Твою мать, это же утопленник!
Филипов резко дал задний ход, замедляя продвижение судна. Тело лежало в воде, раскинув руки; мертвое лицо было бледным.
– Бери лодочный багор, – велел он Дехесусу.
Тот вышел из рубки, взял багор и пошел на нос, а Филипов тем временем остановил «Маниболл». Увидев, что Дехесус подцепил тело, он выставил положение «стоп» и присоединился к Дехесусу у левого фальшборта.
Филипов уставился на тело. Это был мужчина лет сорока, в черном костюме, с бледно-серой кожей и блеклыми волосами, прилипшими к черепу. На левом его запястье посверкивали часы.
– Подтащи его к корме и подними на борт, – сказал Филипов Дехесусу.
– Ты шутишь? Если мы сообщим об этом, нас замордуют всякими расследованиями.
– Кто сказал, что мы будем сообщать об этом? Ты видишь его часы? Похоже, это «Ролекс».
Дехесус издал тихий смешок:
– Роки, ты во всем чуешь прибыль.
– Выведи его к корме и подними по кормовой аппарели.
Траулер сильно раскачивало, но Дехесусу удалось завести тело за корму, а потом затащить на палубу, зацепив утопленника крюком за пояс. Тело, с которого стекала вода, легко подняли по аппарели. Филипов опустился на колени, ухватил мертвеца за запястье и повернул его.
– Ты только посмотри. Платиновый президентский «Ролекс Сан Бланк». Стоит не меньше сорока штук.
Он расстегнул часы, снял с руки и показал Дехесусу.
Дехесус взял часы, повертел в руках:
– Ни фига себе водонепроницаемость. Они до сих пор идут.
– Посмотрим, что у него есть еще.
Филипов наскоро обыскал тело. В карманах ни бумажника, ни ключей – ничего. Странный медальон на шее, выглядевший никчемным, и золотой перстень с печаткой, на которой выгравирован герб или какой-то символ. Филипов попытался снять перстень и наконец сумел это сделать, сломав у мертвеца костяшку пальца.
Он отпустил руку и осмотрел кольцо. Ценность его определялась весом золота – сотни три-четыре зеленых.
– Ну, что теперь? – спросил Дехесус. – Выбросим его обратно? Не хватало еще, чтобы нас поймали с утопленником на борту.
Филипов присмотрелся к телу. Он снова наклонился над ним и взял за запястье. Оно не было таким холодным, каким должно было быть. Напротив, оно было чуть теплым. Филипов надавил пальцем на запястье, пытаясь нащупать пульс, но ничего не почувствовал. Он положил руку на шею и проверил сонную артерию. И опять его удивила температура тела. Нажав сильнее указательным и средним пальцем, он ощутил слабое биение. И теперь заметил, что утопленник дышит, – дыхание было очень неглубокое, почти незаметное. Он приложил ухо к его груди и уловил слабое булькающее хрипение вместе с медленным, едва ощутимым сердцебиением.
– Он живой, – сказал Филипов.
– Тем больше причин выкинуть его за борт.
– Вовсе нет.
Дехесус смотрел на него с непонимающим видом, сжимая в толстой руке часы. Дехесус был надежным парнем, но ума в нем было, что в козлиной заднице.
– Послушай, Мартин. Перед тобой человек, у которого часы за сорок тысяч. Мы спасли ему жизнь. Ты не допускаешь, что в этой ситуации к нам могут приплыть денежки?
– Каким образом?
– Буди команду.
Дехесус отправился вниз, качая головой, а Филипов принес из кладовки тяжелое шерстяное одеяло. Он огляделся, нет ли поблизости других судов, потом протащил человека дальше по палубе, положил на одеяло и плотно завернул его. Нужно было поскорее отогреть парня, иначе он мог умереть от гипотермии. Температура воды была примерно десять градусов, а таблица, которую Филипов знал назубок, говорила, что здоровый человек в такой воде может продержаться в сознании около девяноста минут, потом еще около часа, а потом наступает смерть, если, конечно, он до этого не утонет.
Мертвым этот тип ни гроша не стоил, а на живом можно неплохо заработать.
Укутав человека в одеяло, Филипов задумался, что с ним делать дальше. Если он придет в себя, то будет дезориентирован. Еще устроит какую-нибудь бузу. Лучше запереть его в одном из трюмов. В лазарете на корме, в самом большом трюмном помещении, – вот это для него подойдет. Там наверху есть электророзетки, можно будет включить обогреватель.
Члены команды уже собрались на палубе, потирая глаза, и выстроились вокруг лежащего без сознания человека. Филипов оглядел всех:
– Мартин, покажи им часы.
Часы пошли по кругу, сопровождаемые шепотом и кивками.
– Они стоят столько, что «кадиллак» можно купить, – объяснил Филипов. – Этот человек при деньгах. – Он огляделся. – Это означает отказ от бостонских каникул, но на нем можно заработать хорошие деньги.
– Деньги? – спросил первый помощник Дуэйн Смит. – Типа вознаграждение?
– Вознаграждение? Говно это собачье. Никакое вознаграждение не сравнится с тем, что мы получим, если провернем это дельце иначе.
– Как иначе? – спросил Смит.
– Потребуем выкуп.

17

Филипов стоял у лазаретного люка и смотрел на таинственного человека, прикованного наручником к планке внизу трюма. Этот человек провел с ними десять дней, но сегодня они знали о нем не больше, чем в тот час, когда подняли его на палубу. А это означало – ничего. Человек вроде бы спал, но Филипов не был в этом уверен. Первые несколько дней, после того как они выловили его из воды, он провел в каком-то глубоком ступоре. Этого и следовало ожидать, ведь он чуть не умер от гипотермии. Они хорошо о нем заботились, держали в тепле, кормили бульоном, когда он смог его принимать, забинтовали его раны и сломанный палец, устроили его поудобнее. Потом три дня его лихорадило. И опять в этом не было ничего удивительного. Но команда начала нервничать, беспокоиться, что если их остановит береговая охрана и поднимется к ним на борт, то все будет кончено.
Чтобы минимизировать такую возможность, Филипов увел «Маниболл» за полуостров Скудик, в самую дикую береговую линию Соединенных Штатов – в Нижневосточный Мэн с его тысячами необитаемых островов, бухточек и речных устьев. Филипов хорошо знал это побережье, а еще он знал привычки береговой охраны. Несколько дней они перебирались с одного мелководья на другое, держась подальше от морских путей и передвигаясь в основном по ночам. Но атмосфера на борту корабля продолжала ухудшаться, и немудрено: хотя лихорадка у таинственного человека прошла и он явно был на пути к выздоровлению, от него по-прежнему не удавалось добиться ни единого слова. Могло показаться, что у него поврежден мозг, что не исключалось при данных обстоятельствах. Но в те несколько раз, когда Филипов смог заглянуть в серебристые глаза пленника, он видел в них настороженность и ум. Он печенкой чувствовал, что этот парень прекрасно соображает. Но почему тогда он молчит? Каким образом он оказался в воде? И откуда у него эти раны? Впечатление было такое, будто его помял медведь, оставив на теле глубокие, длинные царапины, разрывы и следы укусов.
Все это чертовски нервировало команду.
Теперь человек лежал в своей привычной позе с закрытыми глазами. Филипов разглядывал его, держа руку в кармане и играя золотым перстнем несостоявшегося утопленника. Он не сомневался, что ответ – или, по крайней мере, часть ответа – содержится в гербе или символе на этом перстне. Странная это была эмблема: причудливое вертикальное облако с пятиугольной звездой внутри и молния, ударяющая вниз, поражая кошачий глаз, в котором вместо зрачка выгравирована цифра 9. Филипову эта эмблема показалась военной. Смит, его первый помощник и компьютерный гуру команды, часами сидел в Интернете в поисках аналога, но все безуспешно. То же относилось и к необычному медальону на шее человека, хотя медальон выглядел не служебным, а скорее семейным или, возможно, даже средневековым. Смит попытался найти этого парня с помощью распознавателя лиц в Интернете, но и эта затея потерпела неудачу. Проблема состояла в том, что лицо этого без пяти минут мертвеца стало таким изможденным и худым, что он, вероятно, перестал быть похожим на самого себя и компьютерная программа не смогла найти соответствие.
Ключом к личности этого человека был перстень, не стоило и сомневаться.
Филипов смотрел на незнакомца с растущей злостью. Этот сукин сын играл с ними в молчанку. Почему?
Он спустился в трюм и подошел к пленнику. Тот лежал с закрытыми глазами, пристегнутый к планке, и спал. Или, вернее, притворялся спящим. Пока Филипов смотрел на него, его веки поднялись, открывая две сверкающие серебряные монеты с точками черных зрачков. Этот человек скорее походил на призрака, чем на человеческое существо.
Филипов склонился над ним:
– Кто ты?
Глаза незнакомца смотрели на Филипова с какой-то непонятной дерзостью. Этот человек появился у них на борту полумертвым, а теперь, вероятно, восстановился в гораздо большей степени, чем показывает это.
– Я собираюсь вышвырнуть тебя назад в океан. Как тебе это понравится?
К его удивлению, человек заговорил. В первый раз. Его голос звучал едва ли громче шепота:
– Повторение этой угрозы становится утомительным.
Филипова ошарашила спокойная ровность голоса, южный акцент и явно высокомерный тон.
– Значит, ты умеешь говорить! Я знал, что ты морочишь нам голову. Ну хорошо, теперь, когда ты обрел дар речи, говори, кто ты.
– Вопрос не в этом. Вопрос в том, кто вы. Но можете не беспокоиться, ответ я уже знаю.
– Значит, так? И кто же я, по-твоему, маленький говнюк?
– Вы самый несчастный из всех людей на земле.
Выругавшись, Филипов пнул его ногой по ребрам. Но и после этого лицо пленника не дрогнуло, он ни на миг не отвел глаза в сторону.

18

Капитан Филипов стоял у штурманского стола слева от штурвала, глядя через плечо Смита, который колдовал со своим ноутбуком. Он объяснял, почему ему и на этот раз не удалось найти в Интернете соответствие гравировки на перстне.
– Что бы это ни было, – сказал Смит, – этого нет ни в общей, ни в темной сети. Я пользовался лучшей программой опознавания. Его там просто нет.
Филипов кивнул, вглядываясь в изображение на экране. Судно стояло у бухты Банкер к югу от Грейт-Спрюс-Айленда. Они находились на защищенной якорной стоянке – зашли туда в бурную ночь, когда волна шла с северо-востока и дождь молотил по окнам рубки.
– Хочешь пива? – спросил Смит.
– Не сейчас.
Смит отодвинулся на стуле, наклонился и через мгновение выпрямился с пивом в руке. Он сделал большой глоток.
– Кем бы ни был этот говнюк, – сказал Филипов, садясь за компьютер, – он хочет оставаться анонимным. Почему он не называет нам своего имени?
– Да. Вот именно – почему?
Филипов уставился на рисунок. Странное облако, молния, кошачий глаз, девятка. И тут ему в голову пришла идея. Он поморщился, настолько все было очевидно.
– У кота девять жизней.
– Да?
– Значит, эта группа, что уж там она собой представляет, озабочена выживанием. Девять жизней.
– Ну предположим. – Смит глотнул пива.
– И это облако. Ты видел когда-нибудь такие облака?
– Странное облако. Типа грозового фронта.
– Может, это вовсе не облако.
– А что тогда?
– Призрак.
Смит уставился на изображение перстня на экране, прищурился и пробурчал:
– Может быть.
Филипов вытащил перстень из кармана и стал разглядывать его, поворачивая во все стороны в тусклом свете рубки:
– Призрак. Звезда. Девять жизней. Молния. Ну хорошо, в Сети нет такого изображения. Но возможно, есть описание.
Филипов начал гуглить слова «призрак», «звезда», «девять жизней», «молния». И почти сразу же получил результат. Это была маленькая статья в вестнике ФБР «Зал славы», посвященная агентам, убитым при исполнении долга. В статье, опубликованной три или четыре года назад, рассказывалось о похоронах специального агента Майкла Деккера, который был убит «при исполнении долга вследствие враждебных действий». Кроме описания похорон, были названы некоторые из пришедших проводить агента. Филипов начал просматривать текст и остановился на одном абзаце:

Кроме американского флага, на гробе была изображена эмблема элитной группы «Призрак», к которой принадлежал Деккер: призрак на голубом поле, украшенный звездой и мечущий молнию в кошачий глаз с девяткой вместо зрачка, символизирующий девять жизней, которыми якобы наделены все члены группы благодаря их подготовке, решимости и опыту. Группа «Призрак» была чрезвычайно засекреченным, сплоченным, специализированным наследником ныне упраздненного армейского подразделения «Голубой свет» и была создана конкретно для действий на строго секретных, в высшей степени опасных, а временами и несанкционированных театрах военных действий. Срок службы в группе «Призрак» был относительно коротким. Подразделение «Голубой свет» позднее было переформировано в Первое оперативное подразделение специального назначения сухопутных войск США «Дельта». Специальный агент Деккер входил в небольшое число избранных агентов, которые, отслужив в группе «Призрак», поступили в ФБР.

– Наш таинственный незнакомец был военным, – сообщил Филипов. – Служил в спецназе.
Смит, тяжело дыша, заглянул через плечо Филипова.
– Ни хрена себе, – сказал он, показывая на экран. – Ты посмотри сюда.
К статье прилагалась небольшая фотография группы агентов у могилы. И среди них стоял, сложив руки на груди, высокий бледнолицый человек в черном костюме. Хотя его лицо было размытым и неотчетливым, все в этой фигуре соответствовало человеку в трюме – бледность лица, светлые волосы, светлые глаза и худощавость.
В подписи было названо и его имя: специальный агент А. К. Л. Пендергаст.
– Господи Исусе! – выдохнул Филипов. – Он из федералов.
Наступило молчание, нарушаемое только стуком дождя в окна.
– Ну тогда все, – сказал Смит. – Выкидываем этого ублюдка за борт.
– Ты и в самом деле хочешь его убить? – спросил Филипов.
– Мы его не убиваем. Просто возвращаем туда, где нашли. Остальное доделает природа. Никто ничего не узнает. Его выбросит на берег где-нибудь через несколько недель, и ничто не будет связывать его с нами. Держать фэбээровца на борту – нет, этого мы уж совершенно точно не можем себе позволить.
Филипов ничего не ответил. Искушение было слишком сильным. Этот сукин сын и в самом деле забрался ему под кожу. Филипов открыл шкафчик под штурманским столом, вытащил бутылку виски, отвинтил крышку и сделал глоток. Он почувствовал, как огненная жидкость обожгла горло. Хорошо. Он глотнул еще раз.
– Я предлагаю вернуться к Кроу-Айленду, – продолжал Смит. – Выбросим его там. Неподалеку от того места, где он, вероятно, и исчез. Никто не свяжет нас с ним. – Он помолчал, потом схватил бутылку виски. – Не возражаешь?
– Это довольно крепкий напиток для мормона, – заметил Филипов.
– Я неверующий, – ухмыльнулся Смит и глотнул из бутылки. – Мы наденем на него часы. И кольцо. Никаких улик не останется.
Виски разжигал в желудке пожар, и Филипов чувствовал поразительную ясность в мыслях. Он ждал, пока Смит выговорится.
– В жопу эти часы, – продолжал Смит. – Мы не можем пойти на такой риск. А исходя из того, что Арсено может заговорить, мы вообще не имеем права рисковать.
– Арсено, – сказал Филипов.
– Да, Арсено. Я что хочу сказать: если он заговорит, они примутся за нас так, что мама не горюй. А если в придачу найдут на борту похищенного фэбээровца, то обвинение в контрабанде наркотиков покажется нам детскими игрушками…
– Арсено, – повторил Филипов.
Смит наконец завершил свой монолог:
– А что насчет Арсено?
– Его зацапали федералы.
– Так и я о том же.
– И… у нас в руках федерал.
Молчание.
Филипов повернулся к Смиту:
– Мы предложим обмен. Этого Пендергаста на Арсено.
– Ты что, рехнулся? Хочешь вывалить это дерьмо на федералов? Да нас прикончат так быстро, что ты и проссаться с кормы не успеешь.
– Но не в том случае, если мы заляжем на дно. А я знаю такое местечко. Слушай. Федералы понятия не имеют, где он. В газетах об этом ничего не писали. Они не знают, что его подобрали, к тому же искать там они станут в последнюю очередь. В доказательство того, что он у нас, мы отправим им кольцо и амулет.
– Это безумие.
– Если Арсено расколется, то всему конец. Мы проведем остаток жизни в тюрьме.
– Ты и вправду думаешь, что он расколется?
– Я этого не исключаю. Он у них уже… сколько? Почти месяц?
– Но похищать федерального агента для обмена… – Смит погрузился в молчание.
– Красота такой комбинации в ее простоте. Дело наполовину сделано: он уже в наших руках – и никто не знает, где мы находимся. Мы высадим кого-нибудь из ребят на берег с перстнем и амулетом. Он отправит их федералам, ну, скажем, из Нью-Йорка. Наши требования просты: освободите Арсено и дайте ему билет в одну сторону до Венесуэлы. Когда он сообщит нам, что все в порядке, мы выпустим этого Пендергаста. Если нет – Пендергаст умрет.
– Освободить его? Он видел наши лица.
– Дельное соображение. Значит, после освобождения Арсено мы вернем федерала обратно в воду. Туда, откуда его вытащили. – Эта мысль принесла Филипову чувство удовлетворения.
– Проклятье! – Смит нахмурился. – Не знаю. Если мы прикончим федерального агента, они на краю света нас достанут. Этот парень принадлежит к элите. У него есть друзья.
– Но у нас есть деньги. И судно. Им понадобится время, чтобы разобраться, что к чему, а когда они сообразят – если сообразят, – мы будем уже далеко. Если Арсено заговорит, нам в любом случае придется лечь на дно. – Это был убедительный довод. – То, что этот парень оказался у нас, – настоящее чудо. Мы будем идиотами, если не воспользуемся случаем.
Смит покачал головой:
– А что, может и сработать.
– Непременно сработает. Поднимай команду. Я созываю собрание.

19

Филипов стоял на носовой палубе, вдыхая аромат, приносимый ветерком от пышных лап высоких елей, растущих высоко на обрывистом берегу прямо по курсу. Стояло тихое, прохладное, солнечное осеннее утро. Все шло по плану.
Капитан обнаружил Логово Бейли, когда был мальчишкой и возил марихуану из Канады в Штаты на шестнадцатифутовом бостонском вельботе. Он никому и никогда не говорил об этой бухте. Даже в те времена, когда начал возить кокс из Финнис-Ков в Новой Шотландии в Фэйри-Хед, штат Мэн, сменяя омароловы и небольшие траулеры. Это было идеальное место, чтобы залечь на дно, и Филипов берег его до тех времен, когда оно понадобится им по-настоящему.
И вот такие времена настали.
Логово Бейли находилось на дикой полоске берега между Катлером и Любеком, неподалеку от канадской границы. Это была глубокая бухта в гранитной береговой линии, с высокими отвесными склонами с трех сторон, над которыми нависали хвойные деревья, прикрывая бухту сверху мохнатыми ветками. На северной стороне бухты гранитная порода образовала что-то вроде застывшей каменной волны, под ней можно было спрятаться целиком и стать невидимым. Немногие омароловы, промышлявшие здесь, избегали этой бухты из-за опасных приливов высотой в пятнадцать футов и изрезанного подводного рельефа, который портил ловушки для ловли омаров и рвал веревки буйков.
Провести «Маниболл» в Логово Бейли было нелегко. Филипов сделал это во время отлива, ночью, когда все течения приостановились и поверхность успокоилась. Бросить якорь было невозможно – дно съело бы его с той же готовностью, с какой съедало лобстерские ловушки, да и в любом случае тут не было достаточно пространства для циркуляции судна, стоящего на якоре. Вместо этого Филипов протянул до обоих берегов тросы и обвязал их вокруг могучих елей, оставив достаточно слабины, чтобы «Маниболл» мог подниматься с приливом и опускаться с отливом.
Операция была нелегкая и заняла полночи. Результаты вполне удовлетворили Филипова. Судно оказалось хорошо укрыто у необитаемых берегов, до ближайшего поселения было двенадцать миль, а до ближайшего дома – не меньше восьми. Нигде поблизости не проходило ни дорог, ни тропинок. Берег представлял собой часть поросшей лесом земли, принадлежащей Монтрозской бумажной фабрике в Любеке. Кроме дровосеков, сюда никто не приходил, а в это время года лесозаготовки не велись.
На пути в Логово Бейли они высадили одного из самых надежных и предприимчивых членов команды – Далку, дав ему перстень, амулет и пачку денег. Ему поручили отправиться в Нью-Йорк и переслать в нью-йоркское отделение ФБР два этих предмета и фотографию Пендергаста вместе с их требованиями. После этого Далка должен был исчезнуть в городе, залечь на дно и ждать результатов.
Высадив Далку на безлюдном берегу, Филипов направил «Маниболл» на север, в Логово Бейли.
Он принял все меры предосторожности. Задолго до подхода к бухте приказал выключить корабельный навигатор и все сотовые, извлечь аккумуляторы из телефонов. Все, что могло навести на их след, было отключено.
Филипов всячески обдумал проблему связи с ФБР. Наверняка существовал какой-то способ сделать это, не выдавая их местонахождения. К счастью, Смит, первый помощник и компьютерный гуру, знал способ создания неотслеживаемой, зашифрованной почтовой системы. Филипов и сам неплохо разбирался в компьютерах, и они вместе решили проблему. Они использовали программу, сходную с Tor, только более продвинутую. Программа эта называлась BLUNT, имела четырехкратно зашифрованную связь по всему Интернету с использованием Пи-Джи-Пи и перенаправляла их корреспонденцию через миллионы компьютеров по всему миру, что делало практически невозможным отслеживание сигнала отправителя до его первоначального ай-пи-адреса. Внутри BLUNT они со Смитом создали временный одноразовый почтовый сервис в темной Сети и назвали его «Инсургент мейл»; по их мнению, эта система была неуязвима даже для Агентства национальной безопасности.
В этом плане имелся только один недостаток: в Логове Бейли не было Интернета.
А это означало, что Смит должен вместе со своим ноутбуком переместиться туда, где Интернет есть, чтобы отправлять и получать послания. Они решили, что для этого подходит мотель с вай-фаем «Годеррс Даунистер» в городке Катлер. Туда и должен был отправиться Смит.
На борту «Маниболла» имелась моторная лодка, одновременно служившая спасательной шлюпкой: почти новый надувной «зодиак» длиной девять футов шесть дюймов, оснащенный четырехтактным мотором «9.8 Тохатсу». По спокойному морю и с одним пассажиром лодка вполне могла делать добрых двадцать узлов. Вот только море между Логовом Бейли и Катлером редко бывало спокойным, и двенадцать узлов составляли максимум скорости, которой можно было достичь, не рискуя перевернуться, да и то лишь в хорошую погоду. В шторм об этом лучше было даже и не думать.
Им приходилось проявлять осторожность. Заход в гавань и выход маленького «зодиака» не привлекли бы ничьего внимания, но лодчонка, гуляющая в открытом море, непременно будет замечена, в особенности если за ее рулем сидит рыбак, который не может не знать, что прогулки на маленькой лодке поздней осенью у скалистой береговой линии, славящейся страшными штормами, течениями и приливами, – чистое безумие. Если его увидят, то захотят узнать, кто этот чокнутый ублюдок. Филипов хорошо знал, что рыбаки – отвратительные сплетники.
По всем этим причинам решили, что поездки в Катлер и обратно Смит будет совершать по ночам, что значительно увеличивало опасность какого-либо происшествия. Но другого варианта не существовало.
Хотя они и предприняли немалые усилия, чтобы обзавестись безопасной почтовой системой, Филипов знал, что, скорее всего, им потребуются и сотовые. К примеру, Смиту в какой-то момент может понадобиться переговорить с Далкой в Нью-Йорке. И к тому же Филипов знал о федералах предостаточно и догадывался, что рано или поздно они будут требовать голосовых переговоров.
Но и это он предусмотрел. На борту «Маниболла» имелось штук двадцать мобильников стандарта Джи-эс-эм с предоплаченными минутами, купленных за наличные в разных зарубежных странах, – вещь очень полезная для подобных дел. Четыре таких телефона Филипов дал Смиту, два – Далке, при этом Смиту строго наказал делать каждый звонок в ФБР с разных телефонов и разговор не затягивать: местонахождение телефона может быть вычислено всего за тридцать секунд. Причем звонить всегда должен он в ФБР, а не ФБР – ему. По завершении разговора аккумулятор нужно извлечь, а телефон вывести из строя, чтобы он не смог посылать на сотовую сеть сообщения «я жив».
Филипов снова вдохнул пахнущий хвоей воздух. Смит этим вечером отправился в Катлер, завернув ноутбук и неотслеживаемые телефоны в несколько слоев пластика, чтобы защитить от соленых брызг океана. Смит был не из тех моряков, которым нипочем опасное морское путешествие ночью, и Филипов тщательно проинструктировал его: огибать берег, держась близко к нему, но не входя в зону прибоя. Ему может понадобиться мощный прожектор, но перед входом в гавань свет нужно погасить.
Филипов наблюдал за тем, как удаляется лодка Смита, слышал металлический стрекот двигателя, замирающий в темноте. Да, они шли на риск, но на необходимый риск. Они начали осуществлять план, и назад пути не было. Дня три, максимум четыре, никаких вестей ждать не стоит.
Но план был хорош. Филипов сто раз прокручивал его в голове, и команда обсуждала его до хрипоты. Смит остановится в мотеле «Годеррс», выдав себя за мормонского миссионера. Он был достаточно молод, чтобы это сошло за правду. К тому же он – как и вообще все они – имел с собой благопристойные костюмы: новый дорогой костюм был бесценным пособником в некоторых ситуациях, возникающих при контрабанде наркотиков. Но самое главное, Смит действительно был мормоном, то есть был прежде, до совершенной им гигантской ошибки, и действительно отдал целый год миссионерской работе. Он знал, как говорить на этом языке.
Три дня молчания. Находясь в Катлере, Смит, конечно, не мог общаться с ними. Но Филипов тщательно проинструктировал его, как вести себя в разных обстоятельствах, которые могут возникнуть во время общения с ФБР. Он должен придерживаться основной линии: если через неделю Арсено не даст о себе знать, агент ФБР умрет. Все просто.
Филипову было известно, что в подобных переговорах власти обычно пытаются вовлечь другую сторону в разговор, спрашивают о мелочах, постепенно накапливают требования и просьбы, тянут резину и начинают манипулировать теми, кто захватил заложника. Он не должен попасться в эту ловушку. Одна неделя. Если за это время Арсено не свяжется с ними по скайпу, стоя перед статуей Симона Боливара на площади Боливара в Каракасе, столице Венесуэлы (этот вид невозможно подделать), то они вывезут этого сукина сына федерала в море, выбросят его за борт и покинут страну. Разумеется, даже если Арсено свяжется с ними, они все равно выкинут федерала за борт.
Филипов знал, что блефовать с ФБР опасно. Он должен быть решительным с самого начала, неукоснительно следовать своему плану и, невзирая ни на что, делать то, что сказал. Переговорщики из ФБР знатоки своего дела и блеф раскусят сразу. Если он проявит малейшую слабость, самую крохотную неуверенность, хоть как-то откликнется на их требования – все, он провалил задание.
На этот счет Смит тоже был тщательно проинструктирован. Он получил четкий приказ. Филипов был в нем уверен. Возможно, то, что Смит не сумеет связываться с ними во время переговоров с ФБР, станет их преимуществом: у него не будет выбора – только придерживаться указаний. А тем временем важно, чтобы в течение следующих семи дней Пендергаст оставался живым и здоровым – на тот случай, если ФБР потребует подтверждения его состояния, перед тем как отпустить Арсено.
Пока Филипов стоял в лучах утреннего солнца, слушая вздохи ветра в еловых ветвях, смешанные с шумом прибоя в скалах, он принял решение, что нет никаких причин сообщать человеку в трюме о том, что они задумали и что происходит. В любом случае через неделю этот человек будет мертв.
Одно только раздражало Филипова. Два человека из команды, Дехесус и Миллер, питали особую ненависть к ФБР – у них были старые счеты с Бюро. Ни один из них по-настоящему не соглашался с планом. Во время собрания оба требовали немедленно выкинуть агента за борт. Они голосовали против плана обмена и остались недовольны принятым решением. В ту ночь Филипов нашел их обоих в трюме: они нажрались и с идиотским смехом мочились на Пендергаста, перед этим сильно его избив. Филипов был очень недоволен, но наказать их никак не мог, разве что запереть алкоголь. Собственно говоря, он не мог не признать, что в глубине души радуется, видя, как с этого самоуверенного ублюдка сбивают спесь. А сбили основательно: когда они уходили, он лежал без сознания. Капитану приходилось поддерживать мир на корабле, сплачивать всех еще семь дней.
Нарушение дисциплины встревожило Филипова. Но кое-что встревожило его еще сильнее – выражение глаз агента ФБР, когда два этих пьяных идиота с проклятиями и смехом опустошали на него свои мочевые пузыри, перед тем как Дехесус уложил его швартовым гаком. То, что Филипов увидел в этих глазах, чертовски его напугало.

20

Глава отделения ФБР Руди Спанн провел рукой по коротко стриженным волосам и уставился на пакет с уликами, в котором рядом с письмом и конвертом поблескивали золотой перстень и странный, частично расплавленный медальон. Им владели смешанные чувства в связи с этим делом, которое неожиданно и с таким шумом прибыло на порог нью-йоркского офиса ФБР. Похищен агент. И не просто какой-то агент, а А. К. Л. Пендергаст. Спанн, совсем недавно возглавивший нью-йоркский офис, был лишь шапочно знаком с Пендергастом. Но слухи до него, конечно, доходили. У Пендергаста был особый статус свободного агента, он сам находил и выбирал себе дела. Судя по всему, он был очень богат, так как получал годовое вознаграждение в размере всего одного доллара, что было весьма далеко от жалованья, причитающегося ему по общему штатному расписанию. Поговаривали, что Пендергаст – вольнодумец, даже в каком-то смысле изгой, который нарушает правила, но имеет покровительство наверху. Если откровенно, то агенты помоложе его не любили; они возмущались его свободой, его богатством, его заносчивыми манерами. С другой стороны, ветераны офиса испытывали перед ним что-то вроде священного трепета: уважение, но не без настороженности. Однако любить его никто не любил; он не был общителен и не принадлежал к тем агентам, которые после работы заворачивают в бар выпить пивка с товарищами, а на уик-энды приходят пострелять в тире. По этим причинам Спанн напрямую почти с ним не контактировал, разве что предоставлял общую поддержку в рамках нью-йоркского отделения. Пендергаст редко появлялся на Федерал-плаза.
Но он был федеральным агентом. А если в ФБР и существовало что-то безусловное, так это преданность и товарищество, связывающие всех их вместе. Если агента убивали или его жизнь оказывалась под угрозой, то Бюро готово было горы свернуть, чтобы достать преступников.
По этой причине похищение Пендергаста немедленно произвело эффект разорвавшейся бомбы. И для Спанна это дело стало решающим – он выходил из него либо со щитом, либо на щите.
Он посмотрел на свой сотовый, лежащий на столе. Первый контакт с похитителями предполагался через несколько минут, и Спанн был настроен провести его решительно. Такое дело могло определить всю его дальнейшую карьеру. Спанн чувствовал тревогу, но вместе с тем и энтузиазм: он знал, что является чертовски неплохим агентом, он закончил академию в Куантико в первой пятерке в своем выпуске, и его карьера с тех пор стремительно шла вверх. В сорок лет он стал одним из самых молодых руководителей отделений в ФБР, в самом важном в стране отделении. Такого рода возможности представляются только раз в жизни. Если он разрулит эту ситуацию – а он верил в свои силы, – то никаких препятствий на его пути на самый верх не предвидится.
После того как сегодня утром принесли этот пакет, он мобилизовал всю свою энергию, отложив другие дела; он собрал небольшую, но мощную ударную группу, прибытия которой ожидал с минуты на минуты. Группа была небольшая, элитная и лихая. «Агент в беде» – неизменный приоритет номер один. Все необходимое – ордера, лабораторная работа, криминалистическая экспертиза, аналитика, информационные технологии – делалось мгновенно и в первую очередь. Спанн уже дал распоряжения всем лабораториям, чтобы все были готовы мгновенно приняться за дело.
Его секретарь доложил о прибытии ударной группы. Спанн поднялся и, прихватив пакет с уликами, вышел во внешний кабинет. Они появились одновременно: трое мужчин и одна женщина, все агенты экстра-класса, вошли в кабинет один за другим, молчаливые и мрачные. Расселись в небольшой зоне с креслами. Спанн кивнул всем и дал знак секретарю принести кофе, потом подошел к группе и положил пакет с уликами на столик под электронной доской.
Как только он собрался заговорить, дверь снова открылась. Все уставились на вошедшего в безмолвном недоумении. Спанн не знал новоприбывшего лично, но этот человек был легендой ФБР. Говард Лонгстрит носил довольно таинственный титул исполнительного заместителя директора по разведке. Разведывательный директорат, возглавляемый Лонгстритом, почти не пересекался с отделением Спанна, и хотя иерархически Лонгстрит стоял выше Спанна, но никаких надзорных полномочий по отношению к нему не имел. Что было очень кстати.
Лонгстрит представлял собой фигуру не менее эксцентричную, чем агент Пендергаст, но на другой манер: у него были длинные седоватые волосы, помятый костюм и греческий профиль. Его черные глаза сверкали в глубоких глазницах под высоким лбом. Его голос напоминал рычание. Помимо всего прочего, Лонгстрит был невероятно высоким: шесть футов семь дюймов. Словно в качестве компенсации – или после целой жизни ныряния под дверные косяки, – он сильно сутулился, сгибаясь под углом в десять градусов, чем разительно отличался от прочих служащих Бюро, имевших военную выправку. Работал Лонгстрит спокойно, с самоиронией, отчего был очень популярен среди подчиненных. И конечно, шепотком передавались слухи о его службе – некоторые утверждали, что мифической, – в группе «Призрак». Спанн вдруг понял, что, вероятно, именно это и привело его сюда: перстень в пакете с уликами указывал, что Пендергаст был членом той же группы.
Спанн помедлил:
– Директор Лонгстрит, какая неожиданность.
Лонгстрит повернул к нему свое скалоподобное лицо и кивнул, показывая на свободное место:
– Не возражаете, если я присоединюсь?
– Ничуть.
Лонгстрит сел на стул позади остальных.
Его внезапное появление выбило Спанна из колеи, но ему удалось быстро взять себя в руки.
– Спасибо всем, что пришли, – сказал он. – Перстень и медальон – подлинные, это подтверждено экспертизой. На них обнаружены слабые отпечатки специального агента Пендергаста: похоже, его пальцы специально прижали к этим вещам, чтобы у нас не осталось сомнений в том, что он находится в руках у этих неизвестных личностей. Исчерпывающие лабораторные исследования этих четырех предметов – перстня, медальона, письма, конверта – показали, что на них нет ничьих следов, кроме его собственных. Ни ДНК, ни волокон, ни волос – ничего.
Нажав кнопку, Спанн начал презентацию, созданную с помощью программы «Пауэр пойнт». На экране появился конверт.
– На нем штемпель главпочтамта, 10001, поставленный вчера в три часа дня. Его опустили в почтовый ящик за углом. Сегодня утром доставили. Поскольку сегодня вторник, в ящик его могли опустить в любое время в воскресенье или понедельник до трех часов, так как первая выемка почты из этого ящика производится именно в это время. Само письмо датировано понедельником, но это ничего не значит. Камер у данного почтового ящика нет, но их немало на улицах, ведущих к нему; все записи сейчас исследуются.
Он нажал кнопку, вызывая следующее изображение: протяженный, обдуваемый ветрами берег.
– Здесь агента Пендергаста видели в последний раз шестнадцать дней назад на рассвете. Он находился в длительном отпуске, расследовал одно частное дело. Не буду вдаваться в его детали, поскольку они почти наверняка не имеют отношения к делу. Он боролся на берегу с безумным убийцей, обоих унесло в море, и оба исчезли. Тщательные поиски не дали никакого результата. Температура воды составляла примерно десять градусов, в таких условиях человек может продержаться около часа. Мы считали его мертвым, пока не получили эту посылку. Его либо подобрал какой-то корабль, либо где-то выбросило на берег. В любом случае те, кто его обнаружил, – после того как сумели его идентифицировать – решили использовать агента в качестве разменной монеты. Мы проводим обширное исследование, выясняем, какие суда могли находиться в этом районе в то время, проверяем и приливные течения.
Еще одно нажатие кнопки – и появилась просканированная копия письма.
– Письмо было набрано на компьютере шрифтом с фиксированной шириной символов, а потом несколько раз ксерокопировано, чтобы уничтожить все характерные признаки печати. Вот оно.

Главе отделения Спанну
1. В наших руках находится СА Пендергаст.
2. Прилагаемые предметы сняты с него и являются доказательством.
3. Мы предлагаем обмен: ФБР задержало человека по имени Арсено; вы освобождаете его, мы освобождаем Пендергаста.
4. Мы предполагаем, что вы потребуете доказательств того, что Пендергаст жив. Мы предоставим эти доказательства по электронной почте, см. пункт 5.
5. Мы открыли безопасный адрес электронной почты для связи. Письмо, которое вы получите по электронной почте, в строке «тема» будет содержать следующую случайную последовательность как доказательство того, что это письмо от нас: Lv5C#C&amp;49!8u
6. Вы освободите Арсено из Синг-Синга, где он содержится в настоящее время, выдадите ему паспорт, средства на покрытие путевых расходов и посадите на самолет рейсом до Каракаса, Венесуэла.
7. Мы должны получить известие от Арсено к полудню седьмого дня, считая от даты данного письма. К этому времени Арсено должен выйти с нами на связь по скайпу с площади Боливара в Каракасе, стоя на фоне статуи Боливара в подтверждение того, что он был освобожден и свободен.
8. После получения этого вызова по скайпу мы освободим Пендергаста.
9. Если вызова по скайпу не поступит или если Арсено даст нам понять, что он действует по принуждению, был подвергнут истязаниям или каким-либо унижениям, Пендергаст умрет.
10. Любое отклонение от девяти пунктов этого письма приведет к немедленной смерти Пендергаста. Семидневный срок является окончательным и необсуждаемым.

– А вот электронное письмо, полученное нами сегодня.
Спанн нажал клавишу, и появился другой слайд: фотография человека – Пендергаста – явно на грани истощения, но, несомненно, живого, лежащего на каком-то грязном тряпье. Рядом с ним был положен нераскрытый экземпляр «Ю-Эс-Эй тудей», датированный вчерашним числом.
– Мы бросаем все наши лучшие ай-ти-ресурсы на отслеживание этого адреса, но, похоже, тут использовано двойное шифрование, а потому отслеживание, вероятно, невозможно.
Затем Спанн рассказал о плане, который он выработал для общения с переговорщиками похитителей. План был классический, основанный на многолетнем опыте Бюро – и его собственном – общения с похитителями. Не соглашайся, отвергай первое предложение, не давай преступникам ни секунды роздыха, выигрывай время мелкими требованиями. Утоми их, постепенно отними у них главенствующее положение, а тем временем пусть твои лучшие агенты пытаются их отследить.
Он обсудил этот план с группой и назначил по одному агенту ответственным за каждый пункт расследования. Ведение переговоров он оставил за собой.
– И наконец, – сказал он, – у нас есть резервный вариант: если эта стратегия не срабатывает, то мы выполняем их требования. Отпускаем Арсено. И получаем Пендергаста.
Он замолчал и оглядел всех в ожидании комментариев.
– Вы, конечно, понимаете, что они в любом случае собираются убить Пендергаста, – тихо проговорил Лонгстрит.
– Убийство федерального агента означает для них смертный приговор, – возразил Спанн. – Если их человек будет освобожден, зачем им идти на такие крайние меры?
– Затем, что Пендергаст будет свидетелем, чьи показания упекут их пожизненно.
Молчание. Спанн размышлял над ответом.
– Мистер Лонгстрит, эти люди явно не глупы.
Лонгстрит неторопливо поднялся со стула и прошел в переднюю часть кабинета:
– Извините за прямоту, агент Спанн, но я считаю, что ваш план практически гарантирует смерть Пендергаста.
Спанн уставился на него:
– При всем уважении, я с вами не согласен. Это классический метод, исчерпывающе исследованный и опробованный.
– Именно поэтому он и приведет к поражению. – Лонгстрит повернулся к группе. – Пендергаст находится на судне. Это почти наверняка наркоконтрабандисты. Они выловили его из воды, сумели установить его личность и разработали этот план. Это очень глупый план, а они очень глупые люди, хотя считают себя очень умными. Вот почему жизнь Пендергаста под страшной угрозой. Будь они умными, как вы о них думаете, ваш план сработал бы. Но они глупы. Что бы мы ни делали, они собираются сбросить его мертвое тело в воду и сбежать.
– Наркоконтрабандисты? – спросил Спанн.
Откуда ему это известно, черт побери?
– Арсено – наркоконтрабандист. Логично предположить, что это его коллеги. Они отчаянно хотят его освободить, пока он не запел.
Лонгстрит принялся расхаживать по кабинету.
– Что же нам делать? – Он поднял корявый палец. – Первое: мы демонстрируем панику. Сразу же уступаем всем их требованиям. Мы делаем вид, что готовы на все, лишь бы спасти нашего драгоценного агента. Мы вовлекаем их в переговоры. Пока мы с ними говорим, Пендергаст будет жив. – Он поднял второй палец. – Второе: мы начинаем давить на Арсено, но полегоньку. Может быть, он расколется и сдаст их. Третье: они скрываются где-то на своей посудине, поэтому мы прочесываем атлантическое побережье. Четвертое, и самое важное: мы их выкуриваем. Как? Мы переводим Арсено из Синг-Синга в Нью-Йорк. Я могу добавить, что вся операция должна проводиться в условиях абсолютной секретности – не только от прессы, но и от нью-йоркской полиции и даже от других отделов ФБР. Посвященными будут только эта команда и несколько человек на самом верху.
Глава отделения Спанн перевел взгляд с Лонгстрита на свою ударную группу. Они слушали легенду ФБР навострив уши. Каким-то непостижимым образом Лонгстрит перехватил инициативу и взял верх. Спанна охватило жгучее чувство унижения и злости.

21

В бескрайних пространствах подземелья под домом 891 по Риверсайд-драйв, за рабочим столом в своей маленькой библиотеке, сидела, наморщив лоб и сосредоточив взгляд, Констанс Грин. Все ее внимание было направлено на предмет, стоявший на столе, – на старинную японскую вазу с простой идеограммой, выжженной на глазури. В вазе стояли три веточки миниатюрного дерева айвы, цветочные бутоны слегка подрагивали, пока Констанс работала.
Последние сорок восемь часов, озабоченная собственным душевным состоянием, Констанс посвятила духовным умственным упражнениям, способным помочь ей сохранить эмоциональное самообладание, а кроме того, она укрепляла в себе абсолютное безразличие к внешнему миру – качество, которое когда-то было предметом ее гордости и способом самозащиты. Она начала вставать в четыре часа, чтобы медитировать, созерцая трансцедентальный узел на шнуре серого шелка – подарок Цзеринга, англоязычного монаха из монастыря Гзалриг Чонгг, где ее обучали тонкостям тибетской духовной практики, известной как чонгг ран. С помощью длительного тренинга Констанс овладела способностью за несколько минут достигать стонг па нийд – состояния чистой пустоты – и каждое утро около часа пребывала в этой похожем на транс медитативном состоянии. Она с облегчением обнаружила, что это помогает ей справляться с беспокойством. Она больше не чувствовала сонливости днем и не просыпалась ни с того ни с сего по ночам.
И в других смыслах это ей тоже помогло.
Ее невидимый компаньон или поклонник – или как там его назвать поточнее – в последние сорок восемь часов никак не давал о себе знать. Если бы не реальность оставленных им даров, то она могла бы счесть его плодом своего больного воображения. Ее кушанья стали проще. Их больше нельзя было считать деликатесами, хотя они оставались более экзотичными и подавались с большей элегантностью, чем обычные блюда, предпочитаемые миссис Траск (последним были равиолини с лисичками и лесной курицей). И ни к одному из двух последних обедов не прилагалась бутылка вина.
Констанс старалась как можно меньше думать о таинственном компаньоне.
Теперь, немного привыкнув к своей особенной ситуации и все более примиряясь со смертью своего опекуна, она вернулась к любимому занятию – икебане, японскому искусству составления букетов. Икебана привлекала ее не только своей древностью, но и красотой и утонченностью. Год назад в одной из ниш кабинета диковин Еноха Ленга Констанс установила фосфорную лампу мощностью четыреста ватт, а под ней – деревянный ящик и стала выращивать миниатюрные деревца: апельсин, абрикос, хурму. Она предпочитала стиль икебаны сёка, используя в каждой композиции только три веточки, символизирующие небо, землю и жизнь: ей казалось, что эта буддистская философия дополняет дисциплину чонгг ран.
Констанс любила использовать веточки фруктовых деревьев не только из-за их красоты и недолговечности, но еще и из-за их изящества и необычных форм, затруднявших работу с ними. Она творила терпеливо, с исключительным вниманием, все время помня о хрупкой природе цветков. Если результат ее порадует, она поместит свое произведение в комнату с японскими гравюрами, в пустую нишу напротив тибетской танка с изображением ее сына…
Внезапно она замерла. Откуда-то, эхом отдаваясь в лабиринте каменных помещений за ее покоями, донесся призрачный звук клавесина.
Констанс выпрямилась на стуле. Это была не музыка из сна, пробуждавшая ее: эта музыка исполнялась здесь и сейчас, в нижнем подвале и, весьма вероятно, в старинной музыкальной комнате.
Она сидела и слушала, и ее хрупкое самообладание зашаталось под напором нахлынувших эмоций. Музыка была лирическая, хватающая за сердце, исполняемая с какой-то неземной прочувствованностью. Констанс нашла эти звуки поразительно красивыми.
Оставив композицию незаконченной, Констанс сняла белые шелковые перчатки и поднялась, держа в одной руке стилет, а в другой – фонарик. Она скинула с ног туфли, чтобы не производить шума в гулких каменных коридорах. Быстро дойдя до центрального прохода, она замерла у двери и прислушалась. Не было никаких признаков чьего-либо присутствия в нижнем подвале – ни запаха, ни движения воздуха, только доносящаяся издалека эфемерная музыка. Это был не Алоизий – он не умел играть на клавесине. Да и вообще, ее мимолетная надежда на то, что он все еще жив, была лишь глупой мечтой.
Констанс не ощущала страха. Теперь она была уверена, что эта неизвестная личность действительно пытается очаровать ее в своей эксцентричной манере.
Она свернула направо, к музыкальной комнате, двигаясь опять настолько быстро, насколько это было возможно, не нарушая тишины. Пока она шла, лишь изредка подсвечивая фонариком кирпичную дорожку под ногами, музыка становилась все громче. Констанс прошла под шестью или семью арками, миновала столько же больших помещений с особой коллекцией Еноха Ленга в каждом и наконец остановилась как вкопанная перед двумя средневековыми гобеленами, подвешенными к каменной притолоке. За ними находилась музыкальная комната.
Музыка прекратилась.
Забыв об осторожности, Констанс раздвинула гобелены и направила фонарик в темную комнату, обшаривая ее лучом, готовая в любой момент нанести удар стилетом.
Там никого не оказалось. Комната была пуста. Алого цвета клавесин одиноко и безмолвно стоял в центре комнаты.
Констанс бросилась к нему, яростно водя вокруг лучом света, проверяя каждый темный угол, каждый дверной проем. Но музыкант исчез. Она положила руку на подушку табурета – та все еще оставалась теплой.
– Кто здесь? – громко спросила Констанс. – Кто это играл?
Эхо ее голоса смолкло в тишине. Она оперлась на инструмент, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Клавесин был одним из лучших инструментов в коллекции Еноха, когда-то он принадлежал венгерской графине Эржебет Батори, социопатке и серийной убийце, которая, если верить легенде, принимала ванны из крови девственниц, чтобы сохранить молодость. Какая краска или лак придали клавесину этот алый оттенок, так никогда и не получило удовлетворительного объяснения, хотя у Констанс были свои предположения.
Она опустилась на сиденье, продолжая шарить лучом света в темноте.
– Кто бы вы ни были, прошу вас, откройтесь.
Ответа не последовало. Констанс ждала, бездумно поглаживая пальцами клавиши. Музыкальная коллекция была самой диковинной из всех диковин Еноха Ленга. Самого Ленга музыка не интересовала. Каждый предмет этой коллекции появился здесь по причинам, не имеющим отношения к способности производить звук: все инструменты были каким-то образом связаны с насилием и убийством. Например, скрипка Страдивари под стеклом у дальней стены принадлежала Габриэлу Антониони, печально знаменитому убийце, орудовавшему в Сиене в 1790-е годы: он перерезал горло своим жертвам и наигрывал им на скрипке, пока они умирали. Рядом со скрипкой лежала серебряная труба, под звуки которой войско Ричарда III строилось перед битвой при Босворте – воистину кровавым событием.
Глаза Констанс остановились на подставке для нот – на ней стояла раскрытая рукопись произведения неизвестного композитора. Охваченная любопытством, Констанс положила стилет на поднятую крышку, так чтобы до него можно было легко дотянуться, прикоснулась к клавишам и сыграла легкое арпеджио.
Насколько ей было известно, на этом инструменте не играли много лет, много лет его и не настраивали. И тем не менее, пробежав пальцами по клавишам, она услышала, что инструмент настроен идеально.
Она снова обратила внимание на ноты. Оказалось, что это фортепианный концерт в переложении для клавесина. На первой странице сверху было посвящение, написанное той же рукой, что сделала надпись на книге с любовными стихотворениями: «Для Констанс Грин». Только теперь она поняла, что почерк выглядит знакомым.
Чуть ли не против воли она начала играть. Ей понадобилось всего несколько тактов, чтобы убедиться: это та самая музыка, под которую она проснулась, которая вторгалась в ее сны, которая только что разносилась по коридорам нижнего подвала. Она была мучительно прекрасна, но без сентиментальности. Ее задумчивая взволнованная мелодия напоминала Констанс давно забытые фортепианные концерты музыкантов вроде Игнаца Брюлля, Адольфа фон Гензельта, Фридриха Киля и других композиторов романтической эпохи.
Дойдя до каденции первой части, она остановилась. И тут, когда смолкло звучание струн, из древних теней раздался голос. Он произнес одно слово – всего одно:
– Констанс.

22

Констанс мгновенно узнала этот голос. Она схватила стилет и вскочила с табурета, опрокинув его. Откуда донесся этот голос? Ощущение униженности, оскорбления и насилия смешалось в ней с удивлением и убийственным гневом.
«Он выжил, – подумала она, стоя посреди комнаты и освещая один темный угол за другим в поисках того, кому принадлежал этот голос. – Каким-то непонятным образом ему это удалось».
– Покажись, – прошипела она.
В комнате стояла тишина. Констанс затрясло. Значит, вот кто так искусно срежиссировал эту театральную сцену. И подумать только, что она позволила себе наслаждаться всем этим. Восхищалась орхидеей, которую он открыл, а затем принес в ее сокровенное обиталище. Получала удовольствие от еды, которую он приготовил. Дрожь отвращения прошла по ее рукам, и без того трясущимся от ярости. Он выслеживал ее, охотился за ней. Наблюдал за ней, пока она спала.
Луч, обшаривший стены, подтвердил, что, кроме нее, в комнате никого нет, – но здесь имелось несколько дверей и многочисленные висящие гобелены. Он был рядом. Безмолвно смеялся, видя ее смятение.
Что ж, если он хочет играть в игры, она ему подыграет. Констанс выключила фонарик, погрузив подвал в темноту. Возможно, он был неплохо знаком с этим подземным пространством, но не мог знать его так хорошо, как знала она.
Констанс ждала, сжимая стилет, ждала, что он заговорит снова, шевельнется, выдаст себя. Стыд и ужас при мысли о том, что она так позорно одурачена, не давали ей покоя. Эти декадентские кушанья с вином… Поэма с пером вымершей птицы… Его собственный перевод стихов на полях книги… Новый вид орхидеи, названный ее именем… Не говоря уже о том, что он узнал, где находится ее сын, а потом сделал для нее танка с его изображением.
«Мой сын…» Тревога переплелась с яростью. Что именно хочет сделать – или, того хуже, уже сделал – Диоген с ее сыном?
Она его убьет. Один раз у нее не получилось, но во второй раз она не даст промашку. Если уж на то пошло, в подвальных коллекциях имелись яды и самое разнообразное оружие.
Пожалуй, ей стоит вооружиться получше. А пока… стилет великолепно заточен и, если уметь с ним обращаться, будет более чем эффективен.
– Констанс, – снова прозвучал голос из темноты.
Звук был странный, искаженный коридорами из камня, приглушенный гобеленами. Самый звук этого голоса был для нее горьким, как желчь или полынь, он вызывал в ней внутреннюю ярость, в равной мере физическую и эмоциональную.
Констанс бросилась вперед, в темноту, в неясном направлении источника звука, и вонзила кинжал в висящий гобелен, потом в другой. Она продолжала колоть и полосовать все подряд. Раз за разом клинок ударялся о камень, лишая ее удовлетворения, которое она получала, когда удар приходился в ткань. Она двигалась по темной комнате, опрокидывая инструменты, натыкаясь на выставочные витрины, и единственным звуком, ласкающим ее слух, был звук вспарывания и разрывания ее ножом тканых гобеленов, за одним из которых – она была в этом уверена – и прятался Диоген.
Наконец ее ярость стала стихать. Она вела себя как сумасшедшая – реагировала именно так, как и ожидал от нее Диоген. Тихо дыша, Констанс вернулась в центр комнаты. В этом помещении, как и во многих других в нижнем подвале, имелись каменные вентиляционные шахты для удаления нездоровых испарений из подземного пространства и рассеивания их в воздухе наверху. Этими шахтами Диоген и воспользовался, чтобы сбить ее с толку. Он мог быть где угодно.
– Fils a putain! – бросила она в темноту. – Del glouton souduiant!
– Констанс, – снова раздался голос – отовсюду и ниоткуда.
На сей раз он прозвучал скорбно, но мягко.
– Я бы сказала тебе, как сильно я тебя ненавижу, – проговорила она тихим голосом, – но нельзя ненавидеть грязь под ногами. Ее нужно просто соскрести. Я думала, что соскребла тебя. Какой позор, что ты выжил. Но я испытываю некоторое утешение от того факта, что ты не сгорел в Стромболи.
– Это почему? – спросил голос.
– Теперь ты можешь умереть от моей руки во второй раз, и я смогу наблюдать, как ты подыхаешь в еще бо́льших мучениях.
По мере того как она говорила, ее голос нарастал по громкости и высоте. Но красный туман ярости рассеялся, его сменило ледяное спокойствие. Больше она не доставит ему удовольствия слышать, как она выдает свою ненависть. Он не стоит таких усилий, и единственное, что она сделает: вонзит в него нож. Констанс решила, что будет целить в глаза – сначала в один, потом в другой. «Вон, слякоть!» А после этого ей не нужно будет торопиться. Но сначала она должна дождаться подходящего момента, чтобы нанести удар.
– А что ты думаешь о моем сочинении? – спросил Диоген. – Кстати, ты играла прекрасно. Надеюсь, мне удалось передать контрапунктический огонь Алькана в одном из наиболее умеренных его проявлений.
– Напрасно ты вспомнил Алькана, – откликнулась Констанс. – Это только сделает твой конец более мучительным.
Последовала пауза. Наконец голос произнес:
– Ты права. Это замечание могло показаться… нет, оно действительно было некорректным. Это не входило в мои намерения. Это говорило мое прежнее «я». Приношу свои извинения.
Констанс с трудом верила – просто не могла представить, – что она разговаривает с человеком, который лгал ей, соблазнил ее ради своих гнусных целей, а потом отверг с торжествующим глумлением и презрением. Что он здесь делает и с какой целью? Несомненно, хочет унизить ее еще сильнее.
Диоген молчал. Тишина длилась. Констанс продолжала выжидать, когда наступит ее время.
– Итак, Алоизий был прав, – сказала она. – Он предупреждал меня, чтобы я ждала противостояния, – вот оно и пришло. «Не принимай ничего на веру» – таковы были его слова. Значит, это ты был в туннелях под Олдемом? Это тебя он видел, когда ты стоял на дюне в Эксмуте и наблюдал за нами?
Молчание.
– И теперь твоя месть твоей семье завершена. Поздравляю. Алоизий мертв – благодаря зверю, которого ты выпустил. Ты думаешь, что пришел сюда еще раз поиграть со мной. Думаешь, сможешь соблазнить меня во второй раз своей поэзией, и упадочнической эстетикой, и всеми твоими прочими интеллектуальными нечистотами. А потом, когда настанет подходящий момент, ты взмахнешь ножом… еще раз.
– Нет, Констанс.
Она продолжила:
– Вот только, connard, это я взмахну ножом, сделаю один кастрирующий взмах. Не могу дождаться, так хочется увидеть выражение твоего лица, когда я сделаю это. Один раз я видела это выражение, ты знаешь, – в тот день, когда я столкнула тебя в вулканическую лаву. Это было удивленное выражение человека, теряющего мужество.
Она говорила, чувствуя, как в ней опять закипает ярость. Она заставила себя замолчать, чтобы холодная решимость вернулась к ней, чтобы, когда появится такой шанс, у нее все получилось.
Наконец Диоген заговорил снова:
– Мне жаль, Констанс, но ты ошибаешься. Ошибаешься в том, что касается моих действий… и категорически ошибаешься в том, что касается моей мотивации.
Констанс не ответила. Она восстановила контроль над собой. И рука, которая держала стилет, была готова взметнуться и нанести удар, как только Констанс услышит малейший звук, почует малейшее движение. Годы, проведенные в темных пространствах нижнего подвала, обострили ее чутье, в темноте она чувствовала себя как кошка. Странно, что сейчас ее глаза так долго приспосабливаются к темноте. По-видимому, она слишком долго оставалась на свету.
– Позволь заверить тебя в одном. Я больше не желаю мстить ни моему брату, ни кому-либо еще. С этим покончено. Теперь у меня другая цель. Твоя ненависть изменила меня. Твоя целеустремленная погоня изменила меня. Вулкан изменил меня. Я теперь другой человек – трансформированный, реформированный. Я здесь только потому, что здесь ты.
Констанс не ответила. Голос его становился громче, словно он подходил все ближе. Еще несколько шагов… еще несколько шагов…
– Буду честен с тобой. Иного ты не заслуживаешь: твой мощный интеллект сразу же распознает любую ложь. Когда я закончу, ты поймешь, что я говорю правду, клянусь тебе.
Короткая пауза.
– Верно, было время, когда я отчаянно хотел увидеть страдания моего брата – такие же страдания, какие перенес в детстве я. В те времена я рассматривал тебя – прости мою откровенность – всего лишь как средство, которое поможет мне уничтожить Алоизия. Понимаешь, Констанс, тогда я не знал тебя.
Она сделала бесшумный шаг в сторону голоса. Затем еще один.
– При падении в Шиару я получил страшные повреждения. В те долгие месяцы, пока я восстанавливался, у меня было много времени, чтобы поразмыслить. Я и в самом деле лелеял намерения отомстить тебе. Но потом все изменилось, и, поверь, Констанс, это случилось так неожиданно, как будто кто-то вдруг сорвал шторы с окна. Я увидел в своей ярости ее подлинную сущность: совсем другие эмоции. Мои истинные чувства.
Констанс хранила молчание. Диоген уже говорил ей когда-то похожие слова. В то время они произвели нужный эффект. Она пила их, как деревья пьют воду в засуху.
– Позволь объяснить, почему я чувствую – наверное, мне не подобрать лучшего слова – почтение  к тебе. Во-первых, ты единственный человек из всех встреченных мной, кто не уступает мне по уровню интеллекта. И вероятно, по уровню эмоций. Во-вторых, ты превзошла меня. Я не могу не уважать это. Я совершил ошибку, попытавшись манипулировать тобой, и ты ответила с поразительной энергией и целеустремленностью – я не видел ничего подобного в других человеческих существах. Это повергло меня в трепет.
Еще один шаг вперед.
– Почтение. И уважение. На этой земле есть мало людей, живых или мертвых, которых я уважаю. Ты одна из них. И благодаря моему предку, доктору Еноху Ленгу, ты прожила долгую и насыщенную жизнь. Благодаря его эликсиру ты оставалась молодой на протяжении более ста лет. И только после его смерти ты, как и все мы, начала стареть нормально. В результате твои знания более чем в шесть раз превышают мои.
Сказав это, Диоген рассмеялся. Но в его смехе не было ничего язвительного или саркастического, скорее в нем прозвучали веселье и самоирония.
– Есть кое-что еще, что представляется мне особенно привлекательным в твоей продолжительной жизни. Ты умеешь жить. Ты единственный человек, чья жажда знаний, жажда мести и, если позволишь мне сказать и об этом, жажда страсти поразила меня своим неистовством. Констанс, я не только восхищаюсь тобой, но и боюсь тебя. Я понял это, пока лежал, выздоравливая, в маленькой хижине близ Джиностры под вулканом, слушая рокот Стромболи. Это было унизительно, ведь прежде я не боялся никого, будь то мужчина или женщина. Теперь я боюсь одной женщины.
Констанс сделала еще один беззвучный шаг вперед. Она чувствовала: он рядом, в каком-нибудь футе от нее. Еще один шаг – и она вонзит…
– И это приводит меня к следующему вопросу, жизненно важному для понимания нашей связи: ты – мать моего сына.
В полной тишине она прыгнула вперед и вонзила стилет… в пустоту воздуха.
– Ах, Констанс. Это печалит меня. Но я тебя не виню.
Замерев, Констанс вслушалась в темноту. Голос переместился. Диоген каким-то образом предвидел ее действия. А может, его и не было так близко? Отзвуки эха в каменной комнате с ее многочисленными дверями и вентиляционными шахтами – и в сочетании с его низким, мягким голосом – не позволяли ей быть в чем-то уверенной.
– Понимаешь, Констанс, я убежден, что ты единственное человеческое существо, которое в глубине души готово разделить мой собственный необычный взгляд на жизнь. Давай посмотрим правде в лицо: мы – изгои. Мы мизантропы, сделанные из одного материала.
Констанс потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл слов, сказанных Диогеном. А когда она поняла, ее пальцы крепче сжали рукоятку стилета.
– В этом суть, – продолжал Диоген. – Я был слеп; я не видел. Теперь вижу. Мы похожи во многом, очень во многом. А во многом ты превосходишь меня. И разве удивительно, что мое почтение к тебе только выросло?
Несколько мгновений она думала, что Диоген скажет что-то еще. Но теперь чернота вокруг нее наполнялась одной лишь тишиной – тишиной, которая длилась и длилась. Наконец Констанс сама нарушила ее:
– Что ты сделал с миссис Траск?
– Ничего. Она остается в Олбани рядом с сестрой, которой для выздоровления понадобилось больше времени, чем предполагалось. Не переживай за нее, там ничего серьезного. И у миссис Траск легко на душе – она получила заверения, что о тебе тут хорошо заботятся.
– Заботятся? Проктор, по-видимому. Думаю, ты его убил.
– Проктора? Нет, он жив. Но в настоящий момент очень занят – совершает неожиданное путешествие по пустыне Калахари.
По пустыне? Неужели он говорит правду? Проктор ни за что не оставил бы дом без защиты, пока она здесь. Столько слов, вызывающих у нее шок… слов, в которые невозможно поверить.
– Значит, тебе нужен мой сын.
– Констанс, – укоризненно проговорил Диоген, – как ты можешь говорить такие вещи? Да, это правда, у меня были… проблемы с братом. Но неужели ты думаешь, что я мог бы повредить собственному ребенку?
– Ты не отец ему.
– Это так. Но я надеюсь, все изменится. Ты видела танка, сделанную по моему заказу. Кстати, я побывал в Индии, чтобы убедиться, что за нашим ребенком хороший уход. Уход хороший. Он удивительный мальчик. – (Пауза.) – Чего и следовало ожидать от нашего отпрыска.
– Нашего отпрыска? Когда-то ты использовал более грубые слова для описания наших отношений.
Новая пауза.
– С какими душевными муками я вспоминаю мое непростительное поведение! Загляни под сиденье табурета для клавесина – ты увидишь там знак моих истинных чувств.
Констанс помедлила секунду, потом решительно включила фонарик и огляделась. Хотя голос казался близким, его обладателя нигде не было видно.
– Табурет, моя дорогая.
Она подняла сиденье. Внутри была фотография, скрепленная с какими-то бумагами. Констанс вытащила их и внимательно осмотрела.
– Фотография сделана пять недель назад, – прозвучал бестелесный голос. – Кажется, он вполне счастлив.
Констанс глядела на фотографию, и ее рука с фонариком слегка подрагивала. Вне всяких сомнений, это была фотография ее сына: облаченный в длинное шелковое одеяние, он держался за руку Цзеринга. Они стояли под аркой в обрамлении пробковых деревьев. Мальчик смотрел куда-то вдаль с безупречной серьезностью одаренного трехлетнего ребенка. Глядя на фотографию, Констанс неожиданно почувствовала, что ее переполняют одиночество и тоска.
Она взглянула на прикрепленный к фотографии листок. Это оказалась записка от опекунов ее сына в монастыре, адресованная ей и подтверждающая, что мальчик в безопасности и чувствует себя хорошо. И подает большие надежды. Письмо было запечатано специальной печатью, подтверждающей, что Диоген и в самом деле побывал там, а письмо подлинное. Каким образом Диоген сумел добиться посещения мальчика у таких скрытых и осторожных монахов, трудно было даже вообразить.
Констанс положила фотографию и письмо на клавесин и выключила фонарик, позволив темноте вернуться. Она не могла допустить, чтобы этот отвратительный человек играл ее чувствами.
– Ты был там, – сказала она. – В Эксмуте. Ты следил за нами.
– Да, – ответил Диоген. – Это правда. Я был там с Флавией, моей, так сказать, помощницей. Ты, несомненно, ее видела: молодая официантка в ресторане «Капитан Гуль», которая работала на неполную ставку и подрабатывала в магазине чая и всякой мелочи «Вкус Эксмута».
– Эта девушка? Флавия? Она работала на тебя?
– Должен признать, у меня с ней возникли маленькие проблемы. Она слишком усердствует в исполнении своих обязанностей.
– Могу себе представить эти обязанности, – заметила Констанс.
Ответа не последовало, и она продолжила:
– Ты освободил Моракса. Запустил этот виток насилия.
– Ты права. Я действительно помог этому несчастному, замордованному существу бежать от его мучителей. Откуда мне было знать, что он поведет себя таким образом? Я всего лишь хотел посеять немного смятения. Отвлечь моего брата. И благодаря этому получить возможность… получше присмотреться к тебе.
Констанс покачала головой. Она начинала терять самообладание. Ей пришлось снова подавить в себе гнев.
– Отвлечь брата? Ты убил своего брата!
– Нет, – раздался опечаленный голос. – В этом ты ошибаешься. Похоже, мой брат и в самом деле мертв, но у меня никогда не было таких намерений. Я немного знаю о чувствах, которые связывают вас… или связывали. Прости меня, но я получал немалое удовольствие от этого соревнования. Конечно, с моей стороны грубо говорить такие вещи… это соперничество между братьями, знаешь ли.
– Ты… – Констанс оборвала себя.
Снова наступило молчание. Все ее обвинения, все ее подозрения, все ее возражения, казалось, были опровергнуты, и с каждым опровержением росло ее смятение.
– И… Почему ты здесь? Почему? – вымучила она наконец.
– Неужели ты до сих пор не понимаешь? – раздался голос из бархатной тишины. – Есть простое объяснение тому, почему я здесь. Я люблю тебя, Констанс.

23

В мотеле «Годеррс даунистер» в Катлере, штат Мэн, Дуэйн Смит сидел на кровати, разглядывая четыре одноразовых телефона, лежащих на покрывале. Даже с открытым окном и выключенным обогревателем он потел и волновался. Далка вступил в контакт с ФБР, отправил им письмо по Интернету. Реакция была удивительной и отрадной. Все развивалось, как предсказывал Филипов: похоже, фэбээровцы готовы были уступить требованиям похитителей, а все их угрозы и сопротивление – одна только видимость. Они согласятся на что угодно, лишь бы сохранить жизнь своему человеку. Этот специальный агент был ценной находкой.
Филипов сказал, что ФБР будет настаивать на разговоре с кем-нибудь. Так и случилось. И этим кем-то был Смит. Все было спланировано: через пять минут он позвонит по одному из одноразовых телефонов человеку по имени Лонгстрит в нью-йоркском отделении ФБР. Больше всего Смита заставляло нервничать временно́е ограничение. По словам Филипова, ФБР может определить место, откуда звонят, всего за тридцать секунд. Значит, у Смита на весь разговор двадцать секунд. Через двадцать секунд он должен отключиться, вытащить аккумулятор из телефона и уничтожить сам телефон. Четыре телефона – четыре двадцатисекундных разговора.
Смит выставил таймер на часах на двадцать секунд. Как только часы подадут сигнал, он вытащит аккумулятор из телефона и тем самым прервет разговор. Он взял один из телефонов – они ничем не отличались друг от друга – и снял крышку корпуса. Потом открыл перочинный нож и положил его на покрывало, чтобы быстро выковырять аккумулятор. При уничтожении телефона задержка на считаные секунды может стать фатальной.
Назначенное время наступило. Он набрал номер и в тот же миг запустил таймер.
На вызов ответили сразу же.
– Лонгстрит, – прозвучал отрывистый голос, и, прежде чем Смит сказал хоть слово, человек продолжил по своему сценарию: – Мы сделаем все, что вы просите. Но нам потребуется пара дней, чтобы перевести Арсено из Синг-Синга в городской исправительный центр, оттуда доставить в аэропорт Кеннеди, к рейсу на Каракас.
«Городской исправительный центр». Осталось каких-то десять долбаных секунд.
– Когда вы его переведете?
– Это не ваше дело.
– Нет, это мое дело. Вы потребовали разговора. Теперь у меня тоже есть требование. Когда именно вы его переводите? Мне нужны подробности, или мы убьем Пендергаста сейчас же.
Пауза. Остается пять секунд.
– Завтра в… – (пауза), – три тридцать дня фургон из Синг-Синга подъедет к ГИЦ, въезд со стороны Кардинал-Хайес.
– Посадите Арсено у окна с правой стороны.
– За это я хочу…
Заработал сигнал. Смит отключил телефон и выковырял ножом аккумулятор, потом, действуя методично и аккуратно, открыл гнездо для сим-карты, извлек ее, щелкнул зажигалкой и расплавил сим-карту в пепельнице, превратив ее в небольшую лужицу пластика с металлом. В номере имелся очаровательный кирпичный камин, где позднее этим вечером он сожжет и телефон – на всякий случай.
Настроение у него было приподнятое. Этот тип Лонгстрит сдался, причем довольно быстро. Филипов не ошибся: они и вправду держат ФБР за яйца. Удивительно, насколько легко все получается, если у тебя в руках один из их верхушки. Будь это какой-нибудь хрен рангом пониже, они бы не были так сговорчивы. А теперь, когда они договорились о переводе Арсено на Манхэттен, Далка сможет собственными глазами убедиться, морочит ФБР им голову или относится к договоренности серьезно.

24

Тихий отзвук этого заявления Диогена постепенно замер, и комната погрузилась в тишину.
Констанс на мгновение впала в ступор. Его слова казались искренним, настоящим признанием в любви. Но она быстро избавилась от этого впечатления. Диоген уже подвергал ее унижению благодаря своей необыкновенной способности ко лжи, и это было всего лишь повторение прошлого.
Едва эта мысль промелькнула у нее в голове, как она задумалась: с чего это он решил, что ему снова удастся подобный фарс? К тому же Диоген не был способен на любовь.
«Я не только восхищаюсь тобой, но и боюсь тебя».
«Мы похожи во многом, очень во многом. А во многом ты превосходишь меня. И разве удивительно, что мое почтение к тебе только выросло?»
– Если то, что ты сказал, правда, – холодно произнесла Констанс, – тогда имей мужество доказать это. Появись передо мной.
Ответом ей были несколько секунд тишины. Потом Констанс услышала, как чиркнула спичка у нее за спиной. Она резко развернулась. И он уже был там, стоял у занавешенного гобеленами входа в комнату музыкальной коллекции, сложив на груди руки и прислонившись к стене рядом с только что зажженной свечой в настенном подсвечнике. Он почти не изменился – те же тонкие черты, что и у его брата, и в то же время совершенно другие; точеный подбородок, красиво очерченные бледные губы, коротко подстриженная рыжеватая бородка и странные разноцветные глаза, один орехового цвета, другой мутновато-голубой. Единственным отличием от прежнего Диогена был уродливый шрам от линии волос до челюсти, портивший скульптурное совершенство его левой щеки. В петличку его пиджака был небрежно воткнут цветок орхидеи: Констанс узнала Cattleya constanciana, бело-розовый цветок, названный в ее честь.
Констанс уставилась на него, пораженная неожиданным появлением этой призрачной фигуры из ее прошлого. Внезапно она прыгнула на него, стремительная, как летучая мышь, со стилетом в поднятой руке, целясь ему в глаза.
Но Диоген ожидал этого. Он молниеносно нырнул в сторону и ушел от удара, а когда ее рука с клинком мелькнула в воздухе, не попав в цель, он ухватил ее и сжал стальными пальцами, потом развернул Констанс лицом к себе и прижал ее вторую руку к боку, удерживая ее в тесном объятии. Стилет со звоном упал на пол.
Констанс забыла, какой он быстрый и сильный.
Она отвернула лицо в сторону, яростно и бесплодно сопротивляясь.
– Я тебя отпущу, – сказал он спокойным, ровным голосом, – если ты выслушаешь меня. Это все, о чем я прошу. А если после этого у тебя еще останется желание убить меня – что ж, убивай.
На несколько мгновений оба замерли. Наконец, смирив гнев, она кивнула.
Отпустив одну ее руку, Диоген нагнулся, чтобы поднять стилет. Констанс подумала, не пнуть ли его в лицо ногой, но поняла, что это безнадежно: физически он гораздо сильнее.
Что ж, пусть говорит.
Диоген выпрямился. Он отпустил ее вторую руку и отступил назад.
Она ждала, раскрасневшаяся, тяжело дыша. Диоген неподвижно стоял в свете свечи, словно ожидая ее реакции.
– Ты говоришь, что любишь меня, – сказала наконец Констанс. – Как же глупо с твоей стороны думать, что я тебе поверю.
– Но это правда, – возразил он. – По-моему, ты это уже поняла, даже если не хочешь признаться самой себе.
– И ты в самом деле думаешь, что после всего, что ты сделал, я отвечу тебе взаимностью?
Диоген развел руками:
– Тот, кто влюблен, полон безрассудных надежд.
– Ты упоминал о чувствах, которые я питаю к твоему брату. Тогда с чего бы мне проявлять интерес к его второсортному родственнику, особенно если вспомнить, как подло ты воспользовался моей невинностью?
Это было сказано презрительно, саркастически, с намерением побольнее ранить. Но Диоген ответил ей в той же мягкой, примирительной манере, которая была свойственна ему теперь:
– Мне нет оправдания. Как я и сказал, мое поведение было непростительным.
– Тогда зачем же искать прощения?
– Я не ищу твоего прощения. Я ищу твоей любви. Я был тогда другим человеком. И заплатил за мои грехи – с твоей помощью. – Он на мгновение поднес руку к шраму на щеке. – Что касается моей второсортности по отношению к Алоизию, то могу только сказать, что вы с ним никогда не были бы счастливы вместе. Неужели ты не понимаешь этого? Он никогда никого не любил после Хелен.
– Ну а ты, конечно, стал бы идеальным спутником жизни.
– Для тебя – да.
– Спасибо, но у меня нет ни малейшего желания соединять жизнь с психопатом, мизантропом, асоциальным типом и убийцей.
При этих словах на его лице мелькнула едва заметная улыбка.
– Мы оба убийцы, Констанс. Что же касается мизантропии, то разве и в этом между нами нет сходства? И разве неполная социализация не характерна для нас обоих? Может, будет лучше, если я просто опишу будущее, которое предвижу для нас. И тогда ты вынесешь свое суждение.
Констанс хотела было вставить два-три слова, но заставила себя молчать, чувствуя, что ее ответы становятся визгливыми.
– Ты – существо из другой эпохи, – начал Диоген.
– Когда-то ты назвал меня уродом.
Диоген задумчиво улыбнулся и махнул рукой, словно признавая это.
– Простой факт состоит вот в чем: ты не принадлежишь ни этому месту, ни этому времени. Нет-нет, ты предпринимала нечеловеческие усилия, чтобы интегрироваться в двадцать первый век, в сегодняшнее серое, бессодержательное общество. Я знаю, потому что наблюдал издалека за некоторыми из твоих попыток. Но это оказалось непросто, правда? И на каком-то уровне ты, вероятно, стала задавать себе вопрос: а стоит ли оно таких усилий? – Он помолчал. – Я тоже не принадлежу этому времени, но совсем по другой причине. Ты не могла ничего изменить в своей судьбе – в твою жизнь вмешался Енох Ленг, он убил твою сестру, взял тебя… под свое крыло. Как ты сказала, я тоже асоциальный тип. Мы как две горошины из одного стручка.
Услышав это банальное сравнение, Констанс нахмурилась.
Рассуждая, Диоген играл со стилетом. Теперь он положил его на клавесин и сделал шаг вперед:
– У меня есть остров, Констанс, собственный остров в архипелаге Флорида-Кис. Он находится к западу от Но-Нейм-Ки и к северо-востоку от Ки-Уэст. Остров невелик, но это настоящий бриллиант. Называется он Идиллия. У меня там дом, обдуваемый ветерком особняк, в котором есть книги, инструменты и картины. Из него можно наблюдать восходы и рассветы, и в нем немалый запас редких вин, шампанского и деликатесов, каких только пожелает душа. Я много лет готовил эту идеальную Идиллию, вкладывал в нее всю душу. Я готовил ее как бастион – мой последний и окончательный уход от мира. Но, выздоравливая в хижине в Джиностре, я понял, что такое место, каким бы идеальным оно ни было, будет невыносимо одиноким без другого человека – без того идеального человека, с которым я должен его разделить. – Он сделал паузу. – Мне нужно называть имя этого человека?
Констанс попыталась сформулировать ответ, но не смогла подобрать слова. Она ощущала слабый запах одеколона. Этот неповторимый и таинственный запах вызвал в ее памяти воспоминание о той единственной ночи…
Диоген сделал еще шаг к ней:
– Идиллия будет нашим бегством от мира, который не нуждается в нас и не интересуется нами. Мы можем прожить вместе сорок или пятьдесят отведенных нам лет, вместе, открывая себя друг для друга, прожить в удовольствии… и интеллектуальных занятиях. В теоретической математике есть проблемы, которые я хотел бы закрыть, проблемы, которые противились решению на протяжении столетий. Например, гипотеза Римана и распределение простых чисел. Мне всегда хотелось прочесть Фестский диск или сделать полный перевод этрусских надписей. Все это, конечно, крайне трудные задачи, на решение их потребуются десятилетия… если их вообще можно решить. Для меня, Констанс, важно путешествие, а не конечный пункт. И мы совершим это путешествие вместе. Мы родились, чтобы совершить его вместе.
Он замолчал. Констанс ничего не ответила. Это все происходило слишком, слишком быстро: заверение в любви, видение интеллектуальной утопии, приманка убежищем, спасением от мира… Некоторые его слова невольно трогали ее.
– У тебя, Констанс, будет все время, какое есть в мире, чтобы предпринять свою собственную одиссею разума. Подумай о тех проектах, которые ты сможешь осуществить. Ты можешь заняться писательством или живописью. Или изучением новых инструментов. У меня есть великолепная скрипка Гварнери – она будет твоей. Подумай об этом, Констанс: мы будем жить абсолютно свободными от этого серого, коррумпированного мира, отдаваясь самым сокровенным занятиям и желаниям.
Он замолчал. Мысли Констанс метались в наступившей тишине.
Немалая часть из того, что он сказал о ней, была правдой. После того как он так жестоко обошелся с ней, Констанс перестала думать о Диогене как о человеке. Он стал просто объектом ненависти, одноцветным существом, и ее интересовало в нем только одно – его смерть. Что она знала о его истории, его детстве? Очень мало. Алоизий намекал, что его брат был любознательным, очень умным, замкнутым мальчиком, – будущий капитан Немо, судя по его библиотеке и интересу ко всему странному и загадочному. Кроме того, Алоизий делал завуалированные ссылки на некое событие из детства, он не желал о нем рассказывать, но считал себя трагически ответственным за его последствия.
Все это слишком давило…
Диоген тихонько откашлялся, нарушив ход ее мыслей:
– Есть кое-что еще, о чем я должен сказать. Это будет мучительно, это заденет личные чувства, но это крайне важно для твоего будущего. – Он снова сделал паузу. – Я знаю твою историю. Знаю, что мой предок Енох Ленг создал эликсир, зелье, которое продлило его жизнь. Он испытал это зелье на тебе, и оно оказалось весьма действенным. Он стал твоим первым опекуном. Как тебе известно, для эликсира Ленга требовалось убивать людей и использовать их cauda equina, то есть конский хвост – пучок нервных окончаний в основании спинного мозга. Много лет спустя науки, в частности химия, развились до такой степени, что Ленг смог создать второй эликсир, полностью синтетический. Для его получения более не требовалось забирать человеческую жизнь.
Он замолчал и сделал еще шаг вперед. Констанс слушала, оставаясь неподвижной.
– Теперь то, что я должен тебе сказать: второй эликсир, который ты получала на протяжении десятилетий, имел далеко не безупречную формулу.
Констанс подняла руку ко рту. Ее губы зашевелились, но слова не шли.
– Какое-то время он действовал. И ты – живое тому свидетельство. Но мои исследования показывают, что спустя некоторое количество лет, в особенности если его прекращают принимать, он оказывает обратное действие. Человек начинает стареть… и стареть быстро.
– Это смешно, – сказала Констанс, вновь обретя голос. – Я не принимала эликсир уже пять лет, с того дня, как умер Енох Ленг. Естественно, я состарилась, но только на те же пять лет.
– Констанс, пожалуйста, не обманывай себя. Ты наверняка успела заметить, что стареешь ускоренно. Главным образом в умственном смысле.
– Это ложь, – возразила Констанс.
Однако, еще не успев договорить, она мысленно вернулась к изменениям, которые заметила в себе, к незначительным проблемам, начавшимся во время ее пребывания в Эксмуте, если не раньше. Ее бессонница, периодические приступы апатии, притупление ее прежде сверхострых ощущений. И более того, порой она чувствовала растущую неспособность сосредоточиваться и беспокойство, от которого не могла избавиться. Большую часть этого она приписывала скорби, вызванной потерей Пендергаста. И все же Диоген был прав: как это будет ужасно – сидеть в пустом особняке и чувствовать, как разум покидает тебя…
Но нет, это очередная вычурная ложь Диогена.
Его спокойный голос снова нарушил ход ее мыслей:
– Дело вот в чем. Я потратил немало времени и усилий, чтобы добиться двух целей. Во-первых, я нашел формулу, которой пользовался Енох для первого эликсира. Это та самая формула, последнюю оставшуюся копию которой сжег мой брат. По крайней мере, он считал, что это последняя копия. Он ошибался. Была и другая. Я ее нашел. На это ушло больше времени, чем мне хотелось бы признать, а кроме того, потребовалось досконально изучить этот дом, но я сделал это. Сделал ради тебя. А потом мне удалось синтезировать – безупречно  синтезировать – эту формулу, так что воссоздание эликсира не потребует человеческих жертв. Я дарю ее тебе, моя дорогая.
Наступила короткая пауза. У Констанс голова шла кругом: все это было уже слишком для нее. Она была ошеломлена и с трудом стояла на ногах. Она рассеянно огляделась в поисках места, куда бы присесть, потом вспомнила, кто стоит перед ней, и с огромным усилием снова сосредоточила на нем внимание.
– Для этого мне, конечно, понадобились лаборатории, ученые и… деньги. Но эта работа сделана. У меня есть новая, синтетическая формула. Тебе нет нужды стареть прежде времени. Тебе нет нужды чувствовать, как твой мозг медленно соскальзывает в забытье. После короткого курса приема моего эликсира твоя физиология стабилизируется, и ты сможешь прожить оставшуюся жизнь без преждевременного ухудшения. Мы состаримся одновременно, обычным путем. От тебя мне нужно только одно слово: «да».
Но Констанс ничего не ответила.
Диоген смотрел на нее, и на его лице появилось новое, встревоженное выражение, как будто, сказав все это, он испугался, что она откажется. Он заговорил громче:
– Какая у тебя будет жизнь в этом огромном доме без моего брата? Даже если ты вернешься из своей добровольной изоляции, то представь только, как ты будешь год за годом проводить время в обществе Проктора и миссис Траск. Помогут ли они тебе во время твоего одинокого заката, который тебе придется выстрадать… хотя и не по своей вине?
Он замолчал. Если то, что он наговорил, было правдой, то Констанс могла представить картину во всей ее очевидности: бездонность скуки и тоски, сидение в темной библиотеке, перемещение от книг к клавесину, пока исполненный благих намерений Проктор охраняет дверь, а миссис Траск подает ей переваренные макароны. Это вполне можно уподобить дежурству у собственного смертного одра.
– Все те годы, – начал Диоген, как будто прочитал ее мысли, – что ты провела под опекой моего двоюродного прадеда Ленга, – все это было напрасно? Как горько осознавать, что такой могучий интеллект, такие глубокие знания тихо уйдут в небытие.
Он подождал, внимательно глядя на нее, словно побуждая ее заговорить. Но Констанс хранила молчание.
Наконец Диоген вздохнул:
– Мне очень жаль. Я хочу, чтобы ты знала: я уже многим рискнул ради тебя. Я бы никогда не стал принуждать тебя делать выбор. Когда курс лечения завершится и ты сочтешь, что несчастна со мной на Идиллии, я не стану удерживать тебя. Я верю, я знаю: нас ждет там прекрасная и счастливая жизнь. Но если ты не можешь простить мне мои прошлые грехи, если ненависть не отпускает тебя, если ты не веришь, что такая любовь, как моя, способна изменить человека… мне остается только смириться с этим.
И он отвернулся от нее.
Когда он произнес последние слова, на Констанс снизошло удивительное прозрение – то прозрение, которое потихоньку пробивалось наверх во время его монолога. Диоген обошелся с ней омерзительно. Она ненавидела его с нечеловеческой яростью. Но правдой было и то, что (ее пробрала дрожь от запретной природы этой мысли) здесь перед ней находится Пендергаст, которого она может заполучить; Пендергаст, который, вероятно, ближе к ней по духу, чем когда-либо мог бы стать его брат. Если Диоген и в самом деле изменился.
Он натягивал перчатки. Констанс кинула взгляд на стилет, оставленный Диогеном на клавесине. Оружие продолжало лежать там. Чтобы схватить его и вонзить Диогену между лопаток, нужны какие-то секунды. Он, несомненно, знал об этом.
– Мне… – начала она и запнулась. Как у нее язык поворачивается говорить это? Но она все же произнесла: – Мне нужно время.
Диоген быстро повернулся, и его лицо осветилось такой искренней надеждой, какую просто невозможно подделать.
– Конечно, – сказал он. – Теперь я тебя покину. Ты, наверное, очень устала. – И он потянулся к ее руке.
Констанс медленно, словно нехотя протянула ему руку.
Он схватил ее, повернул медленным, ласкающим движением и запечатлел на ладони поцелуй. Уже поднимая голову, он на мимолетное мгновение задержал губами кончик ее пальца. Это было словно электрический удар по всему телу.
Потом он исчез с улыбкой и коротким поклоном.

25

На задней улочке одного из самых убогих деловых кварталов на окраине Виндхука, в предместье Катутура, чье название переводится как «место, где люди не хотят жить», стоял трехэтажный жилой дом, втиснутый между радиостанцией и швейной фабрикой. Здание было захудалым и обветшалым, штукатурка на фасаде потрескалась и местами обвалилась, маленькие покосившиеся балконы покрылись ржавчиной. Каждый этаж был выкрашен в свой цвет – бирюзовый, желтый, серый, что вместе с не похожими одно на другое окнами и неряшливо проработанными архитектурными деталями придавало зданию странный, вызывающий тревогу внешний вид. Шел третий час дня, и все окна были распахнуты в тщетной надежде на освежающий ветерок.
Лазрус Керонда сидел у окна в почти пустой двухкомнатной квартире на втором этаже. Он сидел, отодвинувшись от окна, расположившись так, чтобы видеть, что происходит на шумной улице внизу, и в то же время оставаться невидимым. Ресторан на первом этаже специализировался на блюдах из гусениц мопане, тушенных в соусе из томатов, жареного лука, имбиря и зеленого перца чили или обжаренных до хруста. От едкого дыма, поднимающегося из ресторана, у Керонды слезились глаза. Но он не отрывал взгляда от окна.
Он потянулся к бутылке светлого пива «Тафель», взял ее, почти не сжимая пальцы, чтобы не было больно поврежденной руке, и сделал большой глоток. Свежий, горьковатый вкус пива помогал ему немного. Возможно, он проявляет излишнюю осторожность. Но уж лучше не рисковать. Еще два или три дня, и тогда можно будет без опаски уехать из города. У него в Иоганнесбурге был сводный брат; он сможет залечь там на пару месяцев – у брата и его семьи. А с полученной наличностью у него хватит средств, чтобы открыть новое дело. Его фирма была в долгах, и он ничего не терял, кроме…
Неожиданно раздался тихий звук – скрипнул пол у него за спиной, – и он резко развернулся.
– Вы! – выдохнул он.
Бутылка пива выпала из его руки и покатилась по полу, роняя янтарную пену.
– Я, – ответил тихий голос.
Из тени вышла молодая женщина. Лет двадцати пяти, голубоглазая, со светлыми волосами и высокими скулами. На ней были черные брюки в обтяжку и джинсовая рубашка, полы которой были завязаны узлом на плоском мускулистом животе, открывая пупок, украшенный пирсингом с бриллиантовым колечком. Несмотря на жару, на руках у нее были латексные перчатки.
Керонда вскочил на ноги. Он сразу же почувствовал опасность ситуации. В голове у него промелькнула сотня вымыслов, отвлекающих маневров, извинений, оправданий. Вместо этого он пробормотал:
– Как вы меня нашли?
– Это было нелегко.
На бедрах у нее висела поясная сумка, и, когда девушка сделала еще один шаг к нему – плавно и гибко, как пантера, – сумка чуть приподнялась, потом упала.
Во рту у Керонды мгновенно стало сухо. Что такого было в этой женщине – этой девочке с нелепым пирсингом, – что вызывало у него подобный страх? Ее рост вряд ли превышал пять футов и три дюйма, а весила она как минимум в два раза меньше его. И тем не менее он запаниковал. Было что-то в ее холодных голубых глазах… и в ее коварной, жестокой улыбке. Он приметил это еще во время их первой встречи, и это воспоминание с тех пор не покидало его.
– Вы оставили бизнес, – сказала она.
– Пришлось, – ответил Керонда. – Пришлось!
– Вам было заплачено, чтобы вы никуда не уезжали. А вы оставили открытые ворота, незапертый офис… и лужу крови на столе. Теперь полиция интересуется.
– Он мучил меня. Он мне угрожал. – Керонда умоляющим жестом протянул к ней свои искалеченные руки.
– Вам хорошо заплатили, чтобы вы позволили ему сделать то, что он сделал, чтобы позволили ему угрожать вам… и чтобы потом держались указанного сценария.
Керонда залепетал, как ребенок, чуть не плача:
– Я так и сделал. Я держался сценария! Я сказал ему то, что вы хотели. Точно это и сказал. Дал ему «лендкрузер». Постарался, чтобы он взял именно эту машину.
– Так почему же вы убежали, как испуганный кролик?
Он опять показал на забинтованные руки:
– Посмотрите, что он со мной сделал!
Ее голубые глаза обшарили окровавленные бинты, улыбка стала еще отчетливее.
– Настоящие стигмы. Но это не объясняет, почему вы отошли от плана. От плана, за точное соблюдение которого вам отвалили кучу денег. – Она замолчала, словно для того чтобы он осознал урок. – Что мы вам сказали? Все убрать. Обратиться к врачу. Оставаться на месте. Вести бизнес, как обычно. А вы что сделали? Оставили там черт знает что и убежали.
– Посмотрите, что он сделал со мной! – повторил Керонда, подняв обе руки.
– И что, по-вашему, сделаем мы? – последовал вкрадчивый вопрос.
На это он ничего не ответил, только захныкал, и девушка печально покачала головой:
– Мы обещали вам, что он не вернется минимум неделю, а может быть, никогда. Вам нужно было слушать нас.
– Я… – начал было он, но замолчал.
Движением, которое могло показаться небрежным, почти случайным, но в то же время ужасающим по скорости, девушка вытащила из сумки нож, совершенно непохожий на все, что Керонда видел прежде: лезвие с многочисленными зазубринами, похожими на четыре наконечника стрелы, и узкой светло-зеленой рукояткой.
Заметив в его глазах ужас, вызванный этим оружием, девушка улыбнулась еще шире.
– Нравится ножичек? – спросила она. – Он называется «убийца-зомби». Мне он тоже нравится. Особенно вот эти зазубрины. Как кошачий член: больнее, когда выходит, чем когда входит. Так говорят.
– Член? – недоуменно повторил Керонда.
– Не берите в голову.
Ее рука еще более молниеносным движением метнулась вперед и вонзила нож ему между ребер. Лезвие было таким острым, что Керонда почти не почувствовал, как оно вошло в него, но, опустив голову, увидел, что нож сидит в нем по рукоятку.
– Я разбираюсь в анатомии, – сказала девушка. – Не хуже, чем в ножах. Если не ошибаюсь, этот нож только что перерезал вашу диафрагмальную артерию. Это не одна из главных артерий, но вы все равно истечете кровью минут за пять.
Она замолчала, любуясь своей работой.
– Вы, конечно, можете извлечь клинок, прижать артерию – желаю вам в этом удачи – и вызвать «скорую». Если вы сделаете это прямо сейчас, вот в это мгновение, я оцениваю ваши шансы как фифти-фифти. Но я не думаю, что вы это сделаете. Как я вам уже сказала, выходит он гораздо больнее, чем входит.
Керонда ничего не ответил, только опустился на свой стул.
Девушка кивнула:
– Я так и думала. Еще одна хорошая вещь с этим убийцей-зомби – он дешевый. Можно оставить его без сожаления. – Она застегнула ременную сумку, брезгливо поправила перчатки. – Обойдемся без прощальных слов? В таком случае желаю хорошего денька.
С этими словами она повернулась на каблуках и вышла из квартиры, оставив дверь широко открытой.

26

Диоген Пендергаст ждал на маленьком стуле с прямой спинкой в маленькой комнате у вершины винтовой лестницы, опускающейся в нижний подвал особняка на Риверсайд-драйв, 891. Дверь на лестницу оставалась открытой. Он вставил свечу в настенный подсвечник, и она отбрасывала на каменную кладку мерцающий, приятный свет. По крайней мере, Диоген надеялся, что приятный, – он в таких вещах плохо разбирался.
Он проявил осторожность и не поставил стул прямо перед дверью. Не хотел выглядеть как Цербер – грозная фигура, охраняющая спуск в подземелье. Он очень старался, чтобы все в нем было максимально дружеским и располагающим. Оделся просто: черные шерстяные брюки и серо-черный твидовый пиджак… во всяком случае, ему казалось, что просто. Ему не нравился твид – этот материал вызывал у него зуд, был простецким, но излучал искренность, уют и учтивость.
Или по крайней мере – опять же, – он на это надеялся.
«Обломками сими подпер я руины мои…»
Он не без труда затолкал этот голос – голос старого Диогена, который время от времени стал неожиданно прорываться, как метан из смоляной ямы, – туда, откуда он явился. Это было тогда, это повторялось и сейчас. Диоген был изменившимся человеком, реформированным человеком, но все же старый голос возвращался в минуты крайнего возбуждения – например, теперь… или когда по какой-то причине его кровь начинала бурлить…
Диоген попытался сосредоточиться на твиде.
Он слишком долго гордился своей утонченностью и житейской мудростью, презирая мнение других. Его совершенно не волновало, как другие воспринимают его, разве что в тех случаях, когда он занимался социальной инженерией. Или когда от скуки либо раздражения обманывал, дурачил или троллил людей ради собственного удовольствия. Оказалось, ему довольно трудно показывать Констанс ту уязвимость и любовь, которую он искренне испытывал к ней. Он был похож на человека, который полжизни хранил обет молчания и вдруг попытался что-то спеть.
Диоген пошевелился, устраиваясь поудобнее на стуле. Ему пришлось извлечь этот стул из подземного склепа, и шелковые с бархатом подушки были покрыты пылью. Когда скрип стула прекратился, Диоген снова прислушался, готовый уловить обостренным слухом малейший звук, легчайшее колебание воздуха, которые сообщат о том, что Констанс поднимается по лестнице, штопором уходящей в нижний подвал.
Он посмотрел на часы: четверть одиннадцатого утра. С Констанс он попрощался за несколько минут до полуночи. И с тех пор сидел здесь, ждал ее – и ее ответа.
Труды и расходы, потребовавшиеся, чтобы вчерашняя встреча принесла плоды, – встреча, во время которой он мог излить душу, не опасаясь, что его прервут, – были огромны. Но они стоили того, если бы только она ответила согласием.
В другое время, в другой жизни, он мог бы найти удовольствие в том, как ловко он все это провернул. Например, как он манипулировал Проктором: это было само совершенство, вплоть до аэропорта в Гандере, где он все так устроил, чтобы преданный телохранитель приземлился ровно в тот момент, когда он, Диоген, насильно заталкивает «Констанс» (а на самом деле Флавию) в подготовленный джет. Проктор, конечно, пустился в погоню в Ирландию… тогда как сам Диоген немедленно покинул «бомбардир», сел на другой самолет и вернулся в Нью-Йорк – не прошло и шести часов с тех пор, как он покинул город на «навигаторе». Отправить этого бдительного, умного человека на охоту за призраками на край света – разве это не блестящая затея?
Да и гроб с охлаждением был гениальным штрихом. Проктор ни за что бы не догадался о назначении гроба (впрочем, на самом деле у него и не было никакого назначения), но это должно было дать импульс его воображению и заставить идти на крайние меры.
Диоген напомнил себе, что негоже гордиться тем, что стало для Проктора, вероятно, самым ужасающим жизненным опытом. Но это позволило убрать телохранителя с пути – да, он испытывал неудобства, но оставался в живых. Констанс не простила бы Диогену, если бы он принял более радикальное решение.
По другую сторону коридора находилась комната, прежде служившая Еноху операционной. Со своей позиции Диоген видел конец операционного стола, изготовленного из раннего образца нержавеющей мартенситной стали. Поверхность стола все еще оставалась блестящей и отполированной, и Диоген видел в ней свое отражение. Отражение это было великолепным, шрам добавлял некоторую дополнительную элегантность его точеному лицу и разноцветным глазам. По крайней мере, он надеялся, что именно так это воспринимала Констанс.
«Ты упоминал о чувствах, которые я питаю к твоему брату. Тогда с чего бы мне проявлять интерес к его второсортному родственнику, особенно если вспомнить, как подло ты воспользовался моей невинностью?»
…Почему эти слова, брошенные ею в ярости, не покидали, мучили его? Но Диоген всегда был специалистом по самоистязанию, даже бо́льшим, чем по истязанию других. Искусству самобичевания его научил Алоизий. Алоизий, который был значительно старше (хотя и не умнее) и поэтому всегда опережал его на одну решенную математическую задачу, на один прочитанный роман, был на один дюйм выше, на один удар сильнее. Именно Алоизий, с его неодобрительным отношением, ханжеством и высокомерием, загнал его интересы и увлечения под землю, в самые тайные и извращенные области. И именно Алоизий спровоцировал Событие, которое покончило со всеми его надеждами на нормальное…
Диоген резко оборвал воспоминания, этот внутренний поток слов, почувствовав, как участилось дыхание и бешено заколотилось в груди сердце. Он взял себя в руки. Его ненависть к брату была справедливой и обоснованной. Она никогда не погаснет, а теперь, когда Алоизия не стало, никогда не будет удовлетворена. Но случилось странное: с уходом брата мысли Диогена прояснились. Он со всей определенностью понял, что в мире есть один-единственный человек, который может привнести смысл, удовлетворенность и радость в его жизнь.
И этим человеком была Констанс Грин.
Фраза из старого фильма непрошеной вторглась в его сознание: «То, что я вообще хочу тебя, вдруг представилось мне верхом невероятности, но в этом, вероятно, и есть причина. Ты невероятный человек, и я тоже». И именно так в первые дни после того, как он едва избежал гибели в вулкане Стромболи и его лавовой блевотине… именно так Диоген смотрел на свою нарождающуюся страсть к Констанс.
Даже теперь то мгновение вернулось к нему с яркостью вчерашнего дня: та схватка на жутком крутом (под сорок пять градусов) склоне Шиара-дель-Фуоко – Огненной лавины. Это был не лавовый поток вроде того, что течет на Гавайях, а скорее лавовый склон, адская дыра шириной в полмили, куда устремлялись громадные камни, раскаленные докрасна. Жар, генерируемый этим огненным склоном, создавал восходящий вихревой поток серы и пепла – и именно этот демонический ветер спас Диогену жизнь. После того как Констанс столкнула его с края обрыва, он рухнул вниз, но не упал, а на какое-то время завис в воздушных потоках, создаваемых жаром, пока его не отбросило на одну из стен огненной пропасти и он не оказался зажат в расщелине, так что одна его щека зашипела от соприкосновения со стеной перегретого камня. Хотя Диоген был в шоковом состоянии, он сумел высвободиться из щели, перебрался через край и на четвереньках продолжил путь в том направлении, которое сообщила его телу Констанс, обогнул истинный конус вулкана и в конечном счете добрался до дальнего края Джиностры. Джиностра, деревенька приблизительно с сорока обитателями, была крохотной крупицей сицилийской истории; попасть в нее можно было только на лодке. И именно здесь его, терявшего сознание от боли, приютила бездетная вдова, которая жила в домике за пределами деревни. Она не спрашивала его, как он получил все эти ожоги, и не возражала против его просьбы об абсолютной секретности; она даже как будто рада была обрабатывать его раны старинными мазями и настойками, имевшимися в ее распоряжении. И только за день до того, как покинуть ее, Диоген узнал об истинной причине ее добросердечия: она смертельно боялась его maloccio, опасного разноглазия, которое, согласно древней легенде, уничтожило бы ее, если бы она не сделала все возможное, чтобы спасти его.
Несколько недель Диоген не вставал с кровати, ожоги – самая ужасная боль, которую трудно облегчить даже при помощи средств современной медицины, – причиняли ему невыносимые страдания. И все же, пока он лежал там и его боль была размером со Вселенную, он мог думать только об одном – не о ненависти к Констанс, но о совершенно невообразимом наслаждении, которое он разделял с нею… всего одну ночь.
В то время он не мог этому поверить. Это казалось необъяснимым, как будто он находился в плену страстей некоего незнакомца. Но теперь он понимал, что его потребность в Констанс вовсе не невероятна. Фактически она была неизбежной – по всем тем причинам, которые он объяснил предыдущей ночью. Презрение Констанс к низменному рабскому миру. Ее невероятно глубокие познания. Ее замечательная красота. Ее хорошее воспитание, учтивость и манеры прежних времен в самом благоприятном сочетании с темпераментом, очищенным, как лучшая сталь, жаром и насилием. Она была тигрицей, облаченной в изысканные шелка.
Тигрицей она была и в другом смысле… Ненависть к брату настолько его ослепила, что даже успешное соблазнение Констанс он рассматривал как победу над Алоизием. И только спустя время, на своем ложе страданий, понял он, что ночь, проведенная ими вместе, была самой примечательной, волнующей, дикой, возвышенной и сладостной в его жизни. Он искал наслаждений, как кающийся грешник ищет власяницу, но ничто в его жизни и близко не подходило к тому, что он пережил, когда разжег страсть в этой женщине, страсть, копившуюся сто лет, воспламенившую это податливое и жадное тело… Каким же он был дураком, когда отринул это!
Примитивные, древние медицинские средства женщины, которая выходила его, ничуть не облегчали боли, но сотворили чудеса с точки зрения заживления шрамов. И два месяца спустя он покинул Джиностру, получив новую цель в жизни…
Диоген вздрогнул, осознав, что Констанс стоит рядом с ним. Он настолько отвлекся, что пропустил ее появление.
Он быстро поднялся со стула и, только сделав это, вспомнил, что намеревался покорно сидеть.
– Констанс, – выдохнул он.
На ней было простое, но в то же время изящное платье цвета слоновой кости. Полумесяц кружевной вставки целомудренно прикрывал, но не мог спрятать восхитительное декольте. Линии платья, мерцающего, как паутинка, в неверном пламени свечи, струились до пола, переходя в прозрачную оборку, скрывающую ноги. Констанс смотрела на Диогена, ощущая его явное замешательство, и на ее лице было выражение, которого он никак не мог понять: сложная смесь интереса, настороженности и – как он думал и надеялся – сдержанной нежности.
– Да, – сказала она тихо.
Диоген бессознательно поднял руку к узлу на галстуке, зачем-то поправляя его. Он пребывал в таком смятении, что не знал, как ей ответить.
– Да, – повторила она. – Я уйду с тобой из мира. И… я приму эликсир.
Она замолчала в ожидании ответа. Облегчение и радость, охватившие Диогена, были настолько сильны, что он только теперь понял, в каком ужасе пребывал, опасаясь ее отказа.
– Констанс, – снова произнес он и беспомощно замолчал.
– Но ты должен пообещать мне одно, – сказала она своим тихим шелковым голосом.
Он ждал.
– Я должна знать, что твой эликсир и в самом деле действует, а его создание не повредило ни одному человеческому существу.
– Он действует, и никому не было причинено вреда, клянусь тебе, – хрипло сказал Диоген.
Она испытующе посмотрела ему в глаза долгим взглядом.
Почти не осознавая, что делает, он взял ее руку в свои:
– Спасибо, Констанс. Спасибо. Ты и представить себе не можешь, как я счастлив. – Он с удивлением обнаружил, что смаргивает с глаз слезы радости. – И вскоре ты узнаешь, какой счастливой я могу сделать тебя. Идиллия – это не только все то, что я обещал, это нечто большее.
Констанс ничего не ответила. Она лишь смотрела на него своим странным взглядом – оценивающим, выжидательным, непроницаемым. И в то же время волнующим и опьяняющим, как это ни парадоксально. Диоген чувствовал, что обезоружен этим взглядом.
Он поцеловал ее руку.
– Есть одна вещь, которую я должен тебе объяснить. Как ты можешь себе представить, я был вынужден создать и сохранять множество ипостасей. Ипостась, на имя которой я купил Идиллию, зовется Петру Лупей. Он румынский граф из Карпатских гор в Трансильвании, где скрывалась его семья во время советского периода. Большинство членов его семьи были убиты, но его отец сумел сохранить богатство, и Петру – он предпочитает, чтобы его называли Питером, – будучи единственным сыном и последним остававшимся в живых представителем дома Лупей, унаследовал все. Их разрушающийся семейный дом, как говорят, стоит по соседству с имением графа Дракулы. – Диоген улыбнулся. – Мне понравился этот штрих. Я сделал его человеком изысканных манер и вкуса, великолепным модником, остроумным и очаровательным.
– Замечательно. Но почему ты рассказываешь мне об этом?
– Потому что на пути в аэропорт мне придется стать Петру Лупеем и пребывать в этом обличье, пока мы не доберемся до Идиллии. Пожалуйста, не удивляйся моему временному перевоплощению. На Идиллии, конечно, я смогу быть самим собой, но на пути туда, пожалуйста, думай обо мне как о Петру Лупее и обращайся ко мне как к Питеру, чтобы я мог сохранять мою временную идентичность и обеспечить безопасный перелет.
– Я понимаю.
– Я знал, что ты поймешь. А теперь, пожалуйста, извини меня. Мне нужно столько сделать, прежде чем мы покинем этот дом… сегодня вечером, если ты согласна.
– Завтра, если не возражаешь, – сказала Констанс. – Мне нужно время, чтобы собрать вещи… и попрощаться с этой жизнью.
– Собрать вещи, – произнес Диоген, словно эта мысль раньше не приходила ему в голову. – Ну конечно. – Он повернулся, чтобы уйти, помедлил и снова повернулся к ней. – Ах, Констанс, ты так прекрасна… и я так счастлив!
Он исчез в темноте подвального коридора.

27

Проктор попытался подняться, но сумел только встать на колени. Он проверил положение солнца – раскаленный добела диск стоял в зените. Значит, без сознания он оставался около получаса. Едкий запах львиной крови заполнял его ноздри. Он тряхнул головой, стараясь прочистить мозги, и мир вокруг тут же начал вращаться. Глупый поступок. Проктор подождал, пока мир успокоится, сделал несколько глубоких вдохов и огляделся. Рюкзак лежал на песке в сотне ярдов от него, там, где он бросил его во время львиной атаки. Рядом лежал первый мертвый лев – груда рыжеватой шерсти. Второй лев лежал на расстоянии вытянутой руки от Проктора – распростертый, с раскрытой пастью, над его глазами и языком уже роились мухи. Липкая высыхающая лужица крови напитала песок вокруг львиной груди.
Многофункциональный нож, покрытый запекшейся кровью, лежал рядом. Проктор очистил его, несколько раз воткнув в песок, и убрал в ножны на ремне.
Он снова попытался подняться, но оказалось, что у него нет сил. И тогда он пополз по песку, обжигающему ладони. Когда он заскрежетал зубами от боли, между ними захрустел песок. Проктор хотел выплюнуть его, но сквозь пелену жажды и боли понял, что у него крайняя степень обезвоживания: губы растрескались, язык распух, в глазах резь. Вода была в рюкзаке, если только он сумеет до него добраться.
Проктор медленно пополз туда и наконец, охнув, дотянулся до рюкзака и, вжавшись всем телом в песок, потащил к себе. Нащупав флягу, осторожно, чтобы не пролить ни капли, отвинтил трясущимися руками крышку и сделал большой глоток. Вода была почти нестерпимо горячей. Проктор заставил себя остановиться и, делая глубокие вдохи, стал ждать, пока первый глоток не усвоится. Пять минут спустя он сделал еще один глоток. Он почувствовал маленький приток энергии, возвращение ясности. Третий глоток – и все. Если он не сохранит оставшуюся воду, то через двадцать четыре часа умрет.
Запах мертвого льва выносил ему мозг. На песке рядом со львом лежал пистолет. Проктор подполз и схватил пистолет, но тут же выронил его: солнце так сильно разогрело металл оружия, что удержать его в руке было невозможно. Несколько мгновений Проктор смотрел на пистолет, пытаясь прогнать туман в голове, потом засунул руку в рюкзак и вытащил оттуда фонарик с динамо-машинкой. На конце у фонарика имелся крючок, с помощью которого Проктор зацепил пистолет за спусковую скобу, уложил в боковой карман рюкзака и застегнул карман на молнию.
На мгновение какая-то тень закрыла от него солнце, он поднял голову и увидел стаю падальщиков, лениво описывающих круги в небе, ожидая, когда он либо умрет, либо уйдет, чтобы они могли полакомиться мертвыми львами. «Львами можете лакомиться сколько угодно, но меня вам не видать», – подумал он.
Шесть часов до заката. Идти под палящим солнцем было бы самоубийством, лучше оставаться на месте до наступления темноты. Проктор заметил одинокую акацию, до нее было полмили. Ему бы не помешала эта тень, если, конечно, он сможет добраться туда.
Выпитая вода придала ему сил. Он снова схватил рюкзак. Он уже избавился от многих вещей в пользу воды, оставил только нож, пистолет, компас, карту и пару энергетических батончиков. Но есть сейчас было нельзя – это только усилило бы жажду.
Проктор с трудом принял сидячее положение и набросил ремни рюкзака на плечи. Теперь самое трудное – подняться на ноги. Он сделал несколько глубоких вдохов, собрал все свои силы и с криком поднялся, покачнувшись, но сумел сохранить равновесие.
«Шаг за шагом, шаг за шагом…»
Те два льва отделились от остальных и преследовали Проктора почти три дня, вынудив его сойти с запланированного маршрута. В последний день ему пришлось столько раз возвращаться назад и ходить кругами, что он потерял точное представление о том, где находится. К счастью, эти молодые самцы оказались неважными охотниками. Будь они взрослыми самками, их нападение кончилось бы для него смертью. И все равно он был вынужден расстрелять весь магазин пистолета, чтобы остановить первого льва, а второй лев атаковал его так стремительно, что у Проктора не хватило времени перезарядить пистолет и пришлось убивать льва ножом.
У него было разодрано левое плечо и прокушена икра, но роковым для него чуть не стал последний прыжок льва, поваливший его на спину и лишивший сознания. Лев был уже смертельно ранен ножом в сердце, из него хлестала кровь. Проктора привело в чувство горячее, вонючее львиное тело, почти накрывшее его. Он лежал в луже свертывающейся львиной крови. Ему удалось вылезти из-под льва, а потом он снова провалился в беспамятство.
Добравшись наконец до тени акации, Проктор снял рюкзак и опустился на землю, прислонившись спиной к дереву. В голове у него мутилось. Выпить еще воды? Он вытащил флягу, встряхнул ее. Нет, придется дождаться темноты, прежде чем он сделает еще глоток, который, надо надеяться, даст ему силы идти всю ночь. Главное – добраться до Мопипи-роуд, а там кто-нибудь рано или поздно подберет его.
Проктор неохотно достал многофункциональный нож и разрезал разодранную брючину, чтобы осмотреть укус на икре. Ряд оставленных зубами отметин, окрапленных темной кровью. Аптечку Проктор тоже выбросил, а значит, обработать рану можно будет, только когда он выберется отсюда. Хорошо хоть кровотечение почти прекратилось. Рана на плече выглядела так же неважно, но не представляла угрозы для жизни. Основной проблемой была инфекция, но до ее развития у него еще было от двенадцати до двадцати четырех часов.
И опять в голове завертелись непрошеные, невыносимые мысли о его провале; перед мысленным взором пронеслись все его ошибки и глупые поступки.
«Перестань думать». Он прижался спиной к неровной коре и закрыл глаза.
Он должен выжить. Да что говорить, он непременно выживет. Он знал, что выживет по одной весьма веской причине: у него осталось одно несделанное дело. Где бы ни находился Диоген, какие бы планы он ни строил, Проктор собирался найти его.
И убить.

28

Руди Спанн сидел в маленьком кабинете на пятом этаже городского исправительного центра; этот кабинет они заняли на время проведения операции по спасению Пендергаста. Его люди обустроили здесь небольшой тактический центр и теперь расположились перед различными видеоэкранами и динамиками. Надев беспроводную гарнитуру, Спанн расхаживал по комнате у них за спиной, время от времени останавливался у окна и выглядывал на улицу.
Устроить засаду было легче легкого. Не понадобился даже специальный фургон, не говоря уже о людях на крышах и в квартирах. Улица, по которой должны были привезти заключенного, проходила за домом на площади Кардинал-Хайес, – узкий переулок, хорошо просматриваемый из правительственного здания, так что никто не мог бы остаться незамеченным. Тот, кто собирался убедиться, действительно ли Арсено переводят сюда, должен был прийти пешком. Место для проведения операции было идеальное, пожалуй даже чересчур идеальное, и это могло отпугнуть наблюдателя, посланного похитителями для проверки. Оставалось только полагаться на глупость похитителей, и по крайней мере в этом Спанн был согласен с Лонгстритом. Начать с того, что любой решившийся на похищение федерального агента шел на большой риск. Они были слишком уверены в себе, и в этом была их ошибка. Настоящая опасность состояла в том, что они могли запаниковать, а паника закончилась бы гибелью Пендергаста.
Спанн не мог не признать, что план Лонгстрита чрезвычайно остроумен. И тем сильнее грызла его мысль о том, что дальнейшие действия Лонгстрита грозят провалом всей операции. У них был шанс захватить одного из похитителей – если тот появится, – но приказ Лонгстрита звучал категорично: просто идентифицировать его и ни в коем случае не трогать. Это шло вразрез со всеми правилами задержания, какие Спанн изучал в Куантико и каким следовал в своей работе в Бюро. Просто отпустить его – это что еще за чертовщина такая? Арсено оказался крепким орешком. Если бы Спанн руководил операцией, он бы задержал этого сукина сына и использовал его первоначальное смятение и страх, чтобы вытрясти из него все, что можно. Похищение федерального агента? Это пожизненное без права на освобождение, если ему повезет, и, чтобы выкарабкаться из этой ситуации, парень родную мать не пожалеет. Он расколется за двадцать минут, расскажет им, где находится Пендергаст, и вся эта история закончится еще сегодня. Так нет же, Лонгстрит хотел, только чтобы они идентифицировали этого типа и дали ему уйти.
В довершение всего Лонгстрит здесь даже не присутствовал, он исчез, как уже исчезал прежде – пропадал на долгие часы, – а приказы отдавал по телефону или даже посылал шифрограммы по электронной почте из неизвестных мест. Что он вообще о себе думает, этот чертов вице-президент?
Люди, сидевшие у экранов, бормотали в свои микрофоны инструкции остальным членам команды, которые вели наблюдение за обоими концами проезда у Кардинал-Хайес, фиксируя всех, кто входит и выходит. Спанн прислушивался к их коротким, сжатым диалогам. Эти ребята были профессионалами, и он ими гордился.
Он посмотрел на часы. Три пятнадцать. Объект скоро должен появиться – или же не появится вообще. На улице было тихо, оставалось еще полчаса до того, как первые правительственные учреждения извергнут своих работников. Здесь, конечно, были люди, прогуливавшиеся туда-сюда, как это нередко бывает на Манхэттене, но со своего удобного места наблюдения – и по картинке на мониторах с камер, установленных на улице, – Спанн видел, что среди них нет его объекта, будь то мужчина или женщина.
В отсутствии Лонгстрита он решил внести в план небольшое усовершенствование. Он не допустит, чтобы этот тип просто пришел и ушел, он посадит кого-нибудь ему на хвост. В конечном счете это не противоречило приказам Лонгстрита.
Спанн отдал приказ в микрофон: «Вести наблюдение пешком. Только двое человек. Если преступник поймает машину или вызовет такси, наблюдение прекратить». Машину или такси можно будет отследить потом, так что нет нужды вести дальше. А если парня ждет сообщник в машине, это даже лучше – они зафиксируют номер и вычислят преступников через пять минут.
Три двадцать пять. И тут он увидел человека, который появился из-за угла с Перл-стрит и двинулся по Кардинал-Хайес. Приличный костюм, зачесанные назад волосы, загар, хорошая физическая форма. Он напоминал биржевого маклера с Уолл-стрит или какого-нибудь мошенника, специалиста по хедж-фондам. Проведя немалую часть жизни в центре города, Спанн хорошо знал этих людей: они ходили быстро, очень быстро. Они знали, куда идут, и принадлежали к тому разряду людей, которые работают без выходных, едят квиноа и капустный суп и каждую неделю пробегают трусцой по двадцать миль.
Но этот парень шел медленно, слишком уж медленно. Он делал вид, что прогуливается, вдыхает запах цветов. На противоположной стороне.
Это был их человек, он не торопился, хотел удостовериться, что перевод Арсено состоялся, как обещано. Спанну даже говорить ничего не пришлось – остальные тоже заметили его. Он слушал в наушники их переговоры.
– Видишь этого типа?
– Бинго.
– Щелкни его телеобъективом. Эй, улыбнись, тебя снимает скрытая камера!
И точно по расписанию с Перл-стрит свернула тюремная машина, двигаясь медленно и спокойно. Человек, продолжавший свою неторопливую прогулку, при приближении машины повернул голову, старясь выглядеть беззаботно, стараясь выдать поворот головы за естественное движение, но ему это не удалось. Он откровенно уставился на машину.
О да! Он увидел своего – Спанн понял это по выражению его лица. Это было как подарок богов.
Фургон проехал мимо и сделал неторопливый поворот к съезду вниз, ведущему в охраняемый двор, потом постоял, пока проверяли водителя. Большие ворота открылись, и фургон исчез внутри.
Идеально.
И теперь в дело вступили двое ребят Спанна. Один из них, сидевший на скамейке и поглощавший шашлык, купленный у лоточника неподалеку, кинул деревянный шампурок в урну и не спеша пошел по улице.
– Собака один пошла, – пробормотал он в свой невидимый микрофон.
На ближайшем углу, когда объект свернул, второй человек Спанна, который делал вид, будто ему никак не припарковаться между двумя машинами, вылез из салона.
– Вторая собака пошла, – доложил он.
Преследуемый свернул направо на Сент-Эндрюс-плаза, прошел мимо здания суда и исчез из поля зрения Спанна. Вскоре исчезли и два агента, сидящие у него на хвосте.
– Объект пересекает Фоли-сквер в сторону Дьюан, – раздался голос первого агента.
Несколько секунд спустя:
– Налево на Элк.
Какой-то странный маршрут. Что там происходит?
Еще через несколько секунд:
– Налево на Рид. Вытащил телефон. Похоже, передает эсэмэс.
Парень обходил квартал по кругу. Вот сукин сын!
– Собака один, – заговорил Спанн. – Возможно, он вас засек. Иди дальше по Элк. Собака два, сворачивай налево на Сентер и иди навстречу ему.
– Черт! Он побежал на юг по Сентер к Чемберс.
Проклятье! Он каким-то образом заметил хвост.
– Берите его! – закричал Спанн в микрофон. – Берите! Все подразделения участвуют!
Внезапно отовсюду выскочили полицейские, и менее чем за пятнадцать секунд все было кончено, человек в наручниках был положен лицом вниз на асфальт перед Полис-плаза.
– Держите его там, я иду, – приказал Спанн.
Хвост не получился, но, может, оно и к лучшему. Именно такого результата он и ждал. Они взяли его, и теперь он, Спанн, лично развяжет ему язык. Ко времени появления Лонгстрита у них будет необходимая информация, и они начнут планировать освобождение заложника.

29

Филипов услышал завывание двигателя «зодиака» и вышел на палубу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Смит на полном ходу входит в Логово Бейли. Шел шестой час вечера, до захода было еще далеко.
Смит не успел сбросить скорость, и «зодиак» ударился о транцевую дверь.
– Какого хрена? – крикнул Филипов. – При свете дня!
– Они взяли Далку, – выпалил Смит и принялся подсоединять фалинь, потом перебрался через скользкий фальшборт.
Филипов открыл транцевую дверь, протянул ему руку и подтащил наверх.
– Далку? Откуда ты знаешь?
Остальная часть команды уже собралась на кормовой палубе.
Смит заговорил, тяжело дыша:
– Его схватили. Устроили подставу. Он пошел убедиться, что Арсено переводят, но они оцепили улицу. Взяли его.
– Откуда ты знаешь?
– Он отправил мне эсэмэску – написал, что за ним хвост.
– Эсэмэску? Он взял с собой сотовый?
– Да, одноразовый. Я уничтожил телефон, на который он прислал эсэмэску, – уверен, двадцати секунд еще не прошло.
Голова у Филипова пошла кругом. Это катастрофа. Все кончено.
Он заставил себя говорить со спокойствием, которого не чувствовал:
– Не понимаю. Что ты имеешь в виду под подставой?
– Ты сказал, чтобы мы не доверяли ФБР, верно? Ты именно так и сказал. Не верить им на слово. И Далка пошел убедиться, что Арсено привезли. Тот агент ФБР, Лонгстрит, сказал, что Арсено переведут в городской исправительный центр, чтобы подготовить его к отправке в Венесуэлу. Я выяснил точное время перевода и передал Далке.
– И?..
– И Далка отправился в центр, вырядился, как какой-нибудь тип с Уолл-стрит, чтобы пройтись по тротуару, когда прибудет фургон. Чтобы убедиться, что Арсено будет внутри. – Смит развел руками. – Это все.
В наступившей тишине Филипов уставился на Смита. Он в первый раз понял, как ужасно ошибся, положившись на таких людей, как Смит и Далка, в столь рискованном предприятии. Они были тупоголовыми контрабандистами. Попали в ловушку, какую даже слепой заметил бы. Далка рано или поздно заговорит, это яснее ясного. Может, не сразу, но довольно скоро. А после Далки они заставят говорить и Арсено, натравливая одного на другого по принципу «кто заговорит первым, тот и выиграл».
Теперь они в полном дерьме. Филипов глубоко вздохнул, изо всех сил стараясь подавить растущую ярость: беситься не имело смысла, сделанного не воротишь, и эти люди будут нужны ему, чтобы выполнить то, что им предстоит. Их единственная надежда состояла в том, чтобы поскорее убраться из страны.
Он оглядел свою команду. По их лицам было видно, что все они, хотя и в разной степени, понимают ситуацию. И начинают думать о том, на кого возложить вину.
– Это конец, – заговорил он как можно более убедительным тоном, чтобы они хорошенько осознали новость. – Мы должны держаться вместе и подчистить концы.
– Мы в полной жопе, – сказал Дехесус. – Ты обещал нам, что все сработает.
Поднялся тихий ропот.
– Наша ситуация не стала хуже, чем была, – спокойно возразил Филипов. – Арсено так или иначе начал бы говорить. Давайте подумаем о том, что нам сделать, чтобы двигаться вперед.
– Да, но чья это была идея – похитить федерального агента? Я хочу сказать, нас поимели!
– Канада тут рядом. У нас есть деньги и паспорта. Через двадцать четыре часа мы будем лететь на самолете куда душа пожелает. – Он оглядел команду. – Погода ясная. Уже почти стемнело. Мы пройдем через залив Мэн. Я знаю безопасную бухточку близ Ярмута – там мы оставим судно. В Ярмуте есть международный аэропорт. Завтра нас уже не будет в стране.
– Я тебе не верю, – заявил Дехесус, выходя вперед и тыча пальцем в Филипова. Он сплюнул на палубу. – Это ты пожелал вытащить утопленника. Это ты придумал план. Это ты уговорил нас согласиться! Так вот, лично я больше не слушаю ни одного твоего слова.
– И каков твой  план?
– Я беру «зодиак». Выхожу из игры. Кто хочет со мной – пожалуйста.
Он начал разворачиваться.
– «Зодиак» остается на судне, – сказал Филипов.
Он слышал по их голосам, видел по выражению глаз, что команда подошла к критической точке. Если он прямо сейчас ничего не предпримет, то может их потерять.
Филипов схватил Дехесуса за плечо. Тот в ярости развернулся и открыл рот, чтобы изрыгнуть на капитана очередную порцию обвинений, но Филипов на это и рассчитывал. Правая его рука уже лежала на рукояти пистолета, он выхватил его и сунул в рот Дехесусу.
Тот попытался вырваться, но Филипов подтянул его к себе:
– Ты хочешь поспорить с этим?
Дехесус промычал что-то гневное.
– Покажи головой, да или нет. И помни: я не блефую.
Филипов перевел палец на спусковой крючок. Если будет нужно, он сделает это.
Увидев что-то в глазах Филипова, Дехесус перестал сопротивляться. Через несколько секунд он еле заметно кивнул. Филипов ослабил хватку, вытащил пистолет изо рта Дехесуса и оглядел команду:
– Кто-нибудь еще хочет высказаться?
Желающих не нашлось.
– Что сделано, то сделано, и мы летим с нераскрытым парашютом. Если мы перегрыземся сейчас, нам конец. Ты понял, Дехесус?
Дехесус кинул на него мрачный взгляд.
– Как только мы окажемся в Канаде, сразу разбежимся. Но не раньше. И никто не остается в Штатах: вас арестуют, можете не сомневаться. У нас у всех есть деньги. И паспорта. Они нас пока не опознали. Есть десятки мест, откуда не осуществляется экстрадиция и где можно залечь на какое-то время: Куба, Венесуэла, Хорватия, Черногория, Камбоджа.
Филипов еще раз обвел свою команду испытующим взглядом, убедился, что все пришли в себя, и засунул пистолет за пояс.
– А что насчет федерала? – спросил Смит.
– Он – самая малая из наших проблем. Как только выйдем в море, убьем его, а тело выбросим. – Он огляделся. – Перерезайте эти канаты, я становлюсь за штурвал. Убираемся отсюда к чертям.

30

Диоген нашел Констанс в ее покоях на втором этаже особняка на Риверсайд-драйв. Рядом с ее кроватью стояли чемодан «Луи Виттон» прямоугольной формы и пароходный кофр. Чемодан был уже заполнен книгами, журналами, инкунабулами и свернутыми в рулон полотнами старых мастеров; кофр был в процессе заполнения, там лежали платья, юбки, блузки. Констанс стояла спиной к Диогену, стояла неподвижно, словно мраморная, протянув руку к открытому шкафу. Бледные пальцы сжимались и разжимались в воздухе. Она являла собой воплощение нерешительности.
У Диогена екнуло сердце. Эта поза говорила ему: то, что он собирается сказать Констанс, теперь будет встречено с еще большим неприятием.
Он откашлялся, заявляя о себе. Констанс тут же повернулась к нему. Ее глаза вспыхнули, но она быстро подавила эмоции.
– Извини за вторжение, – сказал Диоген. – Я только хотел сообщить тебе, что все готово. Все необходимое я сделал. Пожалуйста, скажи мне, когда тебя позвать утром.
Констанс ответила не сразу. Ее глаза обратились к открытому кофру.
– До восьми часов управлюсь.
– Отлично. Констанс… – Он помедлил. – Прежде чем я уйду, я хочу, чтобы ты выслушала историю. Правдивую историю о плохом человеке.
Констанс недоуменно вскинула бровь, но ничего не сказала.
– Его зовут Люциус Гэри. Шесть лет назад, в канун Рождества, он ворвался в дом одного доктора в Джексонвилле, когда вся семья распевала рождественские песенки под елочкой. У доктора были две дочери-подростка. Гэри изнасиловал их одну за другой, держа родителей под прицелом пистолета и вынуждая их смотреть. За этим последовало изнасилование матери, и опять он вынудил всю семью смотреть. Наконец он застрелил родителей, а затем перерезал горло двум девочкам.
Констанс резко прервала его:
– Зачем, бога ради, ты рассказываешь мне это?
– Пожалуйста, наберись терпения. Властям потребовался месяц, чтобы поймать Гэри. Во время его задержания погиб полицейский. Гэри был признан виновным и приговорен к смерти. Но прежде чем его посадили в камеру смертников, ему удалось голыми руками придушить другого заключенного.
Он осторожно сделал шаг в ее сторону.
– Я рассказывал тебе об острове Идиллия. Думаю, ты найдешь остров еще более прекрасным, чем я его описал, в особенности после того, как к тебе вернется твоя девичья энергия. Я рассказывал и про эликсир. С немалыми затратами денег, времени и усилий на исследования я почти сумел создать новую формулу старого эликсира без прискорбной необходимости получать экстракт от человека в момент его смерти.
– Почти?
– Тут есть одно затруднение. Чтобы завершить работу, мне необходимо приготовить оригинальную формулу всего один раз.
– Почему?
– Объяснить это довольно сложно.
– Меня этот ответ совершенно не удовлетворяет. Ты хочешь сказать, что должен получить экстракт из человеческого конского хвоста?
– Да.
– Тогда ты можешь извлечь его из трупа.
Диоген отрицательно покачал головой:
– Боюсь, из этого ничего не получится. Конский хвост должен быть свежим, понимаешь, очень свежим. Взятым в момент смерти. Медицинские исследователи, которых я привлек, все пришли к единому заключению.
Лицо Констанс исказилось от ярости. Она сказала тихо, но с металлом в голосе:
– Ты солгал мне.
– Я говорил о том, что ни одно человеческое существо не претерпело никакого ущерба. И это сущая правда. На самом деле мои разыскания были бы гораздо более легкими и менее дорогими, если бы я забирал человеческие жизни. Но я знал, что ты будешь против. И… я больше не убийца.
– Значит, до сих пор ты не забирал человеческие жизни, но теперь собираешься забрать. Как это отвратительно!
– Пожалуйста, позволь объяснить тебе, Констанс. Прошу тебя.
Констанс молча смотрела на него.
– Эта жизнь так или иначе будет забрана. Понимаешь, через три дня Люциус Гэри умрет от летальной инъекции в тюрьме в Южной Флориде. Все его апелляции исчерпаны, и губернатор не собирается смягчать наказание. Гэри – социопат, который не знал жалости, напротив, он хвастался тем, какое наслаждение получал, совершая преступления. Этот ужасный человек, этот садист, насильник и убийца умрет независимо от того, шевельну я пальцем или нет.
Он остановился, внимательно глядя на Констанс. Она не ответила. На ее лице снова появилось то неясное выражение.
– Попробуй понять. – Диоген заговорил быстрее. – Мне нужен конский хвост, причем очень свежий конский хвост, для химического синтеза, необходимого для воссоздания улучшенной формулы. Эликсир невозможно воссоздать из ничего. Нужно знать его химическую структуру. Мне придется подвергнуть его анализу и определить химическую структуру некоторых соединений. Речь идет о сложных протеинах и биохимических составах, которые имеют миллионы атомов в одной молекуле, соединенных сложнейшим образом. Восемнадцать месяцев на меня работали биохимики, анализировали проблему, я узнал много нового. Как только я смогу получить образец первоначальной формулы, моя работа будет завершена.
Констанс по-прежнему молчала. Диогена обескураживала ее непроницаемость.
– Констанс, умоляю, обдумай это. Это одноразовый процесс. Затем синтез эликсира станет простым и доступным. И никому не будет причинено вреда: Гэри так или иначе мертвец.
– И как ты собираешься получить «свежий» конский хвост этого человека? – Голос ее звучал очень холодно.
– После казни судмедэксперт должен сделать вскрытие. Я договорюсь, чтобы патологоанатомом назначили меня. Как только я заполучу конский хвост, я экстрагирую из него то, что мне нужно, привезу экстракт на Идиллию и биохимически синтезирую его в лаборатории. Все подготовлено, и дело только за этим. Больше не потребуется никаких трупов. И ты, моя дорогая Констанс, обретешь девичью энергию и здоровье в полной мере. Пожалуйста, Констанс. Пожалуйста.
Диоген замолчал, внимательно наблюдая за ней. Констанс хранила молчание целую вечность, словно стараясь преодолеть какой-то внутренний конфликт. Потом коротко, почти неслышно произнесла:
– Хорошо.
Его окатила волна облегчения.
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, что ты поняла логическую необходимость этого. Я оставляю тебя с твоими сборами. Прощаюсь до восьми утра.
Он с улыбкой повернулся и вышел.

31

Полуночное море походило на рифленое стекло, над горизонтом висела четвертушка луны – идеальная ночь для того дела, которое им предстояло. Стоя за штурвалом, Филипов поглядывал на картплоттер. Из Логова Бейли он взял курс на юг, обогнул с южной оконечности остров Мачайас-Сил, избегая прибрежной зоны Гранд-Манан с ее флотилией рыболовных лодок. Он искал воды глубже глубины траления, и, судя по картам, таким местом был Джордан-Бэзин. Теперь они находились на расстоянии пятидесяти миль от берега, все еще в охранной зоне Штатов, но за пределами двенадцатимильной зоны. Радар не показывал поблизости рыболовных или каких-либо других судов. Здесь была одна из самых глубоких частей континентального шельфа, а значит, чрезвычайно бедная рыбой. Тело уйдет на дно и никогда, ни при каком случае не всплывет, даже если кто-то придет сюда с донным тралом.
Филипов сбросил скорость, описав круг по морю, и дал задний ход с таким расчетом, чтобы «Маниболл» полностью остановился. Они находились в Лабрадорском течении, медленном, скоростью в четверть узла, потоке очень холодной воды, в безветрии и почти без волнового наката. Ставить судно на якорь не имело смысла – пусть оно дрейфует потихоньку.
Члены команды собрались в рубке, на их лицах играли красноватые отблески ночного освещения мостика. Филипов посмотрел на Миллера. У того была особая ненависть к ФБР, и Филипов решил поручить ему оказать честь гостю – ему и Абреу, инженеру, телосложением схожему с кирпичным сортиром. Они будут счастливы. Когда они прикончат федерала и выкинут его за борт, «Маниболл» возьмет курс на Канаду. А потом, как только появится малейший шанс, Филипов освободится от этих лузеров и направится в Македонию, откуда происходила его семья и где у него до сих пор жила родня. У него была куча денег, он мог залечь на дно и посмотреть, как будут развиваться события. Но сначала он должен удостовериться, что все они убрались из Канады и никто из них не заартачился и не решил попробовать попытать счастья в Штатах.
– Миллер, Абреу, – сказал он. – Идите вниз и приведите сюда агента. Только осторожнее, он опасен. Проверьте оружие.
– А почему не пристрелить этого ублюдка прямо там? – спросил Миллер.
– Оставить повсюду его кровь и ДНК и потом десять часов подряд выскребывать? Нет, мы положим брезент на кормовой палубе и пристрелим его там, потом смоем все из шланга за борт через шпигат.
Миллер и Абреу достали оружие, проверили его, дослали пули в патронник и исчезли в темноте.
Филипов обратился к Смиту:
– Дуэйн, отрежь двадцать футов полудюймовой цепи и расстели кусок брезента на кормовой палубе. Остальным держать оружие наготове, я не хочу рисковать с этим парнем. По виду он труп, но вид может быть обманчив. Займите позиции у фальшборта.
Он опустил руку к щитку и включил все ночное освещение, заливая рабочую палубу ослепительным светом. Затем зафиксировал дверь в открытом положении и вышел из рубки. Смит уже раскладывал брезент, прижимая его цепью. Крышка лазарета открылась, и появился Абреу, он тащил Пендергаста наверх за руки, схваченные наручниками, а Миллер подталкивал его сзади. Пленник еле передвигал ноги, он выглядел практически как мертвец. И все же Филипов не собирался рисковать – он запомнил то выражение, которое увидел в глазах этого человека.
– Всем держать оружие наготове. Вы двое, ведите его на брезент.
Абреу почти волоком дотащил агента до брезента и позволил ему упасть. Федерал выглядел ужасно: на лице темнели синяки после недавнего избиения, опухшие глаза казались закопченными дырами в куске теста, вокруг носа запеклась кровь. Когда он плюхнулся на брезент, скованные руки оказались вытянуты у него над головой.
– Ну все, – сказал Филипов. – Миллер, кончай его.
– С удовольствием. – Миллер встал над агентом, взял в обе руки пистолет и прицелился в голову агента. – Жри, сука!
В этот момент глаза федерала распахнулись – в черных дырах неожиданно появились белые пятна. Миллер вздрогнул и нажал на спусковой крючок, но пуля прошла мимо, потому что Миллер в этот момент дернулся в сторону и упал. Филипов видел происходящее словно в замедленной съемке: федерал ударил Миллера по щиколотке, и тот заскользил по брезенту; а пока Миллер падал, агент поднялся плавным движением, его лицо неожиданно наполнилось демонической энергией, он выхватил пистолет из руки Миллера и застрелил его, потом развернулся и выстрелил в Абреу. Это происходило с невероятной скоростью, но Филипову казалось, что время замедлилось и он видит перед собой какой-то жуткий балет. По очереди Пендергаст снес макушки Абреу и коку и продолжил молниеносное движение, разворачиваясь в сторону Смита.
Филипов вдруг опомнился и, собравшись с мыслями, начал стрелять из своего пистолета, его поддержал Дехесус. Но происходящее застало их врасплох, они паниковали, стреляли слишком быстро, и федерал ушел от огня, упав на палубу и откатившись в сторону, в укрытие за рубкой. Смит тоже принялся стрелять, и все втроем устроили жуткую, бессмысленную, а главное, совершенно бесполезную пальбу, изрешетив пустое пространство, где за несколько секунд до этого находился федерал.
Поняв, что его позиция слишком уязвима, Филипов отпрянул назад и укрылся за рубкой, где к нему тут же присоединились Смит и Дехесус. Они присели за стальной стеной близ фальшборта, и мгновенно воцарилась тишина.
– Он по другую сторону рубки, – сказал Дехесус. – Я выйду на него сверху.
– Нет, – тяжело дыша, возразил Филипов. – Нам нужен план.
– У меня есть план. Я пойду поверху, прежде чем это сделает он. Этот сукин сын убил моего друга. У него скоро кончатся патроны. У Миллера было семь и один в стволе, три он уже отстрелял. Я подпалю ему задницу.
– Он слишком быстрый. Я же говорил, что он притворяется. Дай мне секунду подумать…
– Нефиг думать. Я служил в специальных войсках, я знаю, что делаю. Вы со Смитом идите вперед и заходите на него спереди – мы возьмем его в клещи. Вынудим начать стрельбу. Он отстреляет свой магазин – и тогда он в жопе.
Филипов счел этот план разумным и перестал возражать. Под его взглядом Дехесус ухватился за поручни на краю крыши рубки и одним быстрым движением подтянулся наверх, там лег на живот и пополз вперед.
«Дехесус прав, – подумал Филипов. – Нужно занять позицию наверху». Он подал знак Смиту, и они, низко пригнувшись, двинулись вперед. Там, где рубка закруглялась перед штурвалом, он замер и прислушался. Не раздавалось ни единого звука. Федерал явно находился по левому борту, около привязанного «зодиака» или за ним. Они вызовут на себя его огонь, и у него кончатся патроны. У них же запасных магазинов пруд пруди.
Он подал Смиту знак следовать за ним, а сам осторожно двинулся к углу. Что там делает Дехесус? Странно, что с его стороны не слышно ни звука.
И тут началось: неожиданный, контролируемый огонь группами по два выстрела. Пауза, и опять огонь. Это стрелял Дехесус. Филипов слышал, как пули попадают в лодку, слышал барабанные вздохи воздуха, выходящего из многочисленных дыр в простреленном корпусе. «Зодиак» для пуль 45-го калибра был как масло для ножа – они пробивали его насквозь. Дехесус явно вознамерился изрешетить федерала. По крайней мере, на это надеялся Филипов.
Третья группа выстрелов: Дехесус расстреливал третий магазин.
И снова тишина. Филипов продвинулся еще немного вперед. Этот человек мертв, конечно же мертв, – Дехесус должен был достать его сверху.
Но в тот момент, когда Филипов добрался до дальнего угла и в нерешительности присел на корточки, раздался одиночный выстрел, затем крик и всплеск воды.
И тишина.
Филипов похолодел от ужаса. Похоже, кричал Дехесус. Одним выстрелом?
Почувствовав прикосновение сзади, он повернулся к Смиту. Дал ему знак развернуться, и они вместе, тяжело дыша, отступили на другую сторону рубки. Филипов в жизни еще так не боялся. У Смита тоже был испуганный вид.
– Что нам делать? – прошептал Смит срывающимся голосом.
Мысли Филипова метались. Нужно было что-то придумать, причем немедленно. Но хотя от этого зависела его жизнь, ничего путного в голову не приходило.

32

«Давай же! – подстегивал себя Филипов. – Думай. Думай».
И вдруг он понял, что нужно делать. Он должен застать этого сукина сына врасплох.
«Затопить судно». Температура воды за бортом составляла около пяти градусов. Через пятнадцать минут этот ублюдок потеряет сознание и утонет. Если им удастся пройти в каюту, они наденут гидрокостюмы, а потом затопят траулер. Посудина стальная, на дно уйдет быстро.
А когда она уйдет на дно, всплывет аварийный радиомаяк и – как и должно происходить при погружении – отправит аварийный сигнал. Береговая охрана прибудет через два часа. Их спасут. Пендергаст будет мертв, «Маниболл» и все разоблачающие их улики будут лежать на дне, не останется ничего, что могло бы свидетельствовать против них. Тело Пендергаста, если оно вообще останется на плаву, унесет далеко этим течением в четверть узла. Такой вот нелепый случай на море.
Луна опускалась к горизонту. Скоро будет темно как в могиле.
Филипов схватил Смита за плечо:
– Идем в рубку. А оттуда – вниз, в каюту.
Смит кивнул, парализованный страхом.
– Ступай за мной.
Еще один кивок.
Филипов поднял пистолет и выстрелил в плексигласовое окно раз, другой – стекло разлетелось на осколки.
– Внутрь!
Смит влез через разбитое окно, Филипов последовал за ним, ввалился в помещение рубки и сразу же бросился по трапу в каюту. Захлопывая стальную дверь каюты, он увидел черную тень, метнувшуюся за ними в рубку, и запер крышку люка в тот момент, когда к ней привалился агент.
Они таки застали его врасплох.
Судя по звукам, федерал пытался открыть крышку. Филипов понял: первым делом тот доберется до УКВ-радио и передаст сигнал СОС – неправильный сигнал СОС. Кроме того, они были уязвимы через иллюминаторы: пролезть через них не пролезешь – слишком малы, но стрелять можно.
– Закрой иллюминаторы! – рявкнул Филипов.
Он бросился к электрощитку, схватил в руку провода и вырвал их со снопом искр. Затем открыл аккумуляторный отсек, в котором стояли четыре морских аккумулятора: два главных и два запасных. Филипов вытащил ящик с инструментом, извлек из него ножницы в резиновом чехле и, снова выпуская снопы искр, перерезал четыре положительных провода.
Судно погрузилось в темноту. Не будет никакой радиопередачи.
«Аварийный радиомаяк». Этот ублюдок понимает, что достаточно кинуть маяк в воду, как тот сам включится и передаст сигнал СОС?
Если он не моряк, то он этого не знает. Филипов понадеялся на его невежество.
Он подошел к аварийному шкафчику, распахнул дверцу и вытащил два гидрокостюма, один кинул Смиту, а другой принялся лихорадочно натягивать на себя. Он услышал, как Смит вскрикнул, выстрелив дважды в один из потолочных люков.
– Надевай. Я тебя прикрою.
Смит схватил костюм и принялся влезать в него, а Филипов прислонился к корпусу. Иллюминаторы были закрыты, но воздуховоды – нет. Было темно, и он заметил тень, быстро двигавшуюся возле воздушного люка в потолке. Он выстрелил и разбил его. И тут вдруг сообразил: в каюту есть еще один вход, через люк форпика и якорный блок. Это был единственный люк, в который способен пролезть человек. Если агенту известно об этом, то им придется несладко. К тому же в самом форпике имелось еще два люка поменьше.
Филипов поспешил к форпику и осмотрел два темных лючка в потолке. Агент не мог увидеть их в темноте, но наверху было достаточно лунного света, чтобы Филипов увидел агента, если тот заглянет в них. Он ждал. И услышал очень тихое движение вдоль борта по направлению к носу. Медленный шаг по крыше каюты, еще один, и еще. Потом люк накрыла слабая тень; Филипов был готов к этому и выстрелил.
Крышка разбилась, ее разнесло на мелкие куски. Он ждал, сдерживая дыхание и слыша громкий стук своего сердца. Убил он его или нет? Почему-то Филипов был уверен, что агент жив. То, как он поднялся, эти демонические серебристые глаза, то, как он хладнокровно, с точностью бездушного механизма убил трех человек менее чем за три секунды…
Неожиданно в разбитом люке появилось бледное лицо федерала с той же презрительной улыбкой, и прозвучала сочувственная реплика:
– Самый несчастный из всех людей на земле.
Филипов яростно взревел и принялся палить и палить в то место, где только что находилось лицо, пока не понял по щелчкам, что его магазин опустел. Проклятье!
Рядом с ним появился Смит, облаченный в оранжевый гидрокостюм:
– Что теперь?
Охваченный ужасом, он, как ребенок, ждал распоряжений, страшась того, что Филипов потерял контроль над собой.
Капитан попытался взять себя в руки:
– Возьми кувалду из ящика. Мы разобьем водозаборник системы охлаждения двигателя в корпусе.
Смит замер:
– Мы же потонем!
– В этом-то и суть.
– Но…
– Эти костюмы нас спасут. А федерал замерзнет. Когда судно затонет, придет в действие маячок и автоматически вызовет спасателей.
Теперь Смит понял. Он распахнул дверь в моторный отсек и отдраил широкий люк в полу, открывая клапан водозаборника.
– Постой. Мы забыли про бабки.
Черт, совсем вылетело из головы! Филипов отпер кладовку. Там стояли шесть маленьких водонепроницаемых спортивных сумок, в каждой доля, причитающаяся одному из членов экипажа. Он вытащил все. Три перебросил через плечо, три других отдал Смиту:
– Они не тонут.
– Но береговая охрана захочет узнать…
«Вот зараза!»
– Зачем им открывать сумки и устраивать обыск? Мы просто скажем, что там наша одежда.
Смит кивнул.
– Ладно, а теперь лупи по воздухозаборнику. Со всей силы.
Смит замахнулся кувалдой и сшиб клапан, труба охладителя погнулась.
– Еще!
Этот долбаный агент, как летучая мышь, метался повсюду в поисках входа. Он еще не заметил люка на форпике. И маячок не задействовал. Значит, он не моряк. Хорошо.
Бабах! Смит ударил кувалдой еще раз. Внутрь неожиданно брызнула вода.
Бабах!
Филипов услышал журчание. Смит подался назад, выронив кувалду:
– Порядок. Вода бьет, как в чертовом фонтане.
Вода бурлила, словно гейзер. Еще несколько секунд – и она появится на полу каюты.
– Мы выберемся через люк форпика. Спрыгнем с этого долбаного суденышка и отплывем как можно дальше. У него осталось всего четыре патрона, а вскоре у него будут более важные заботы, чем стрелять по нам.
– Точно.
Смит отпер якорный блок на форпике, открыл дверь и забрался внутрь по якорной цепи.
– Тихо, – прошептал Филипов. – Не открывай, пока я не подам сигнала.
Кивок. Смит протянул руку и сдвинул защелку снизу. Потом уставился на Филипова в ожидании сигнала. Стояла такая темень, что Филипов почти не видел его. Он устроился поудобнее в блоке, прижался к Смиту в тесном пространстве.
– Ты меня поднимешь. Я развернусь и подтяну тебя.
Не успел Филипов закончить, как ему пришло в голову, что было бы очень удобно, если бы Смит утонул вместе с «Маниболлом», а он остался единственным выжившим.
– О’кей, – сказал Смит.
– На счет «три».
Он встал на сцепленные руки Смита.
– Раз, два, три!
Смит напрягся, и Филипов выпрямился, отбросив наверх крышку люка, ухватился за края и вылез наверх. Он повернулся и захлопнул за собой крышку.
До него донесся приглушенный крик:
– Какого черта?
Филипов бросился к фальшборту, собираясь нырнуть в воду, но тут случилось что-то неожиданное, и он внезапно распростерся на палубе, а три его сумки с деньгами разлетелись в разные стороны. Он еще не успел прийти в себя, как почувствовал на своей спине больно упершуюся в нее ногу, а в ухо ему ввинтилась холодная сталь ствола.
Тихий голос сказал:
– Снимите свой костюм. Или умрете.
Крышка люка на форпике, которая открывалась только снизу, поднялась, и появился Смит. Ствол на мгновение исчез из уха Филипова, раздался одиночный выстрел и вскрик, после чего дуло вернулось на прежнее место, но теперь больнее, чем прежде.
– Я не люблю повторять.
Пистолет Филипова был под костюмом, и если бы он смог добраться до него… Он начал возиться с молнией, попытался расстегнуть ее, но тут вспомнил, что магазин пуст. И остановился.
– Продолжайте снимать его.
Филипов уставился на агента. Палуба уже наклонялась.
– Но… мы тонем.
– Это очевидно. Мне нужен ваш костюм.
Филипов медлил, и федерал выстрелил. Пуля ударилась в палубу так близко к его уху, что его обдало осколками стекловолокна.
– Хорошо. Я его сниму, сниму!
Он принялся снимать костюм. Возможно, у него появится шанс, пока агент будет облачаться. Это было чертовски нелегко.
– Пожалуйста, держите руки все время на виду, – сказал агент, подтягивая к себе костюм. – А теперь наклонитесь, еще немного, вот так. Отлично!
Он ударил Филипова пистолетом в висок.

Когда Филипов пришел в себя, агент стоял над ним, полностью одетый в оранжевый гидрокостюм, с пистолетом в руке.
– Добро пожаловать на тонущий корабль, – сказал он. – С сожалением должен вам сообщить, что вы единственный, кто умрет от гипотермии. Если, конечно, вы не знаете способа предотвратить погружение судна. Теперь у вас нет костюма, но зато есть стимул.
Филипов лежал на палубе, глядя на агента, в голове у него стучало. Палуба наклонялась все круче, судно уже на треть ушло под воду.
– Такого способа нет.
– Ах, какая жалость!
– Ради бога, позвольте мне спуститься и взять для себя другой костюм!
Агент заколебался.
– Если вы позволите мне замерзнуть, это будет хладнокровное убийство.
– Справедливо, – сказал человек, – а совесть у меня такая нежная. Хорошо. Вы можете подняться, только, пожалуйста, без глупостей. Возьмите костюм и сразу же возвращайтесь.
Филипов поднялся, почти теряя сознание от боли в голове, заскользил по наклонившейся палубе и ухватился за поручни, открывая крышку люка форпика. К своему ужасу, он увидел, что форпик наполовину заполнен водой. Чтобы достать костюм, ему нужно нырнуть в кромешной темноте.
– А «зодиак»? – слабым голосом спросил он.
– Весь в дырах благодаря вашему экзальтированному другу.
Филипов вдруг почувствовал, как его охватывает паника. Оставалось одно – нырнуть и на ощупь найти путь к шкафчику с костюмами.
– Мне… мне придется нырять, – сказал он.
– Бога ради.
Филипов опустился в люк форпика. Вода доходила ему до пояса. Аварийный маячок уже активизировался, береговая охрана, вероятно, получила сигнал и движется в их сторону, но ему некогда было беспокоиться по этому поводу. Он сделал несколько глубоких вдохов, задержал дыхание и нырнул.
Ледяная вода подействовала на него как удар молота. Он подтянулся к двери форпика, а через нее – в каюту; он плыл с открытыми глазами, но здесь царил полный мрак. Его легкие уже разрывались, когда он нащупывал путь по левому борту, пытаясь сориентироваться в темноте. Приток встречной воды откинул его назад, и он потерял ориентацию. Поняв, что вот-вот задохнется, Филипов развернулся и поплыл назад в форпик, но вместо этого стукнулся о стену и неожиданно всплыл в воздушном кармане под потолком каюты. Хватая ртом воздух, он в отчаянии снова попытался сориентироваться. Вода быстро поднималась, объем кармана уменьшался, воздух со стоном прорывался через разбитую крышку люка в потолке. Черт, эта посудина может в любую минуту уйти под воду! Филипов снова нырнул, двигаясь вдоль стен… и ему повезло. Шкафчик с костюмами! Все еще открытый. Он пошарил внутри, ухватил полные руки резины и потащил за собой на поверхность. Но теперь здесь оставалось всего два фута воздуха. Сражаясь с костюмом, Филипов попытался вытащить его из воды, но тот скручивался, а руки у него онемели, и он едва мог ими двигать. Ему было очень холодно, а пока он молотил руками, объем воздушного кармана сжимался, хрип выходящего воздуха становился все громче. И вдруг судно резко накренилось, воздушный карман исчез, и он понял, что они погружаются, погружаются в холодные глубины Атлантики…

33

Лейтенант Винсент д’Агоста шлепнул только что приготовленный им завтрак – омлет из яичных белков с эстрагоном и молотым перцем – на кухонный стол опрятной квартиры с двумя спальнями, в которой он жил вместе с Лорой Хейворд. Он ненавидел яичные белки, но знал: чтобы оставаться стройным – или хотя бы не полнеть еще больше, – необходимо постоянно соблюдать диету и контролировать себя. По другую сторону стола сидела его жена с последним номером «Журнала судебной медицины и криминологии» в руке и вкушала собственную еду: типичный нью-йоркский завтрак – сэндвич из яйца, бекона и сыра на круглой булочке с маслом. Что бы она ни ела, это не прибавляло к ее весу ни унции. Д’Агосту это угнетало. Он отрезал кусочек омлета, вздохнул, повозил его вилкой по тарелке.
Хейворд положила журнал:
– Что у тебя сегодня?
Д’Агоста наколол кусочек на вилку и сунул его в рот.
– Не много, – сказал он, запивая омлет глотком кофе. – Подчистить кое-какие хвосты. Бумажная работа по убийству Мартена.
– Ты раскрыл это дело за рекордное время. Синглтон, наверно, был счастлив.
– Вчера он похвалил мой галстук.
– Этот франт? Впечатляет.
– Наверно, умасливает меня, чтобы завтра бросить мне на стол новое дело. Вот увидишь.
Хейворд с улыбкой вернулась к своему журналу.
Д’Агоста снова принялся гонять омлет по тарелке. Он понимал, что последние несколько недель Хейворд старается вести с ним только легкие разговоры. И был благодарен ей за это. Она знала, как тяжело он перенес известие об исчезновении Пендергаста и о его смерти в океане. Хотя с того времени прошел уже месяц, д’Агоста все еще чувствовал что-то вроде удара электрическим током каждый раз, когда вспоминал о том, что Пендергаста больше нет, а вспоминал он об этом очень часто. Конечно, сообщения о смерти агента ФБР появлялись и раньше, но его друг всегда быстро возвращался, словно пресловутый кот, у которого девять жизней. Но на этот раз он, похоже, исчерпал свой запас жизней. Д’Агоста чувствовал себя виноватым, как будто сам должен был находиться в том маленьком рыбацком поселке в Массачусетсе, как будто его присутствие могло каким-то образом изменить роковой ход событий.
Сотовый телефон д’Агосты подал голос – несколько начальных тактов песни «Кто выпустил собак» выплыли из шума трафика на Первой авеню, проникающего в окно с улицы. Д’Агоста вытащил телефон из кармана и посмотрел на экран: «Неизвестный номер».
Хейворд подняла брови в безмолвном вопросе.
– Анонимный. Возможно, опять эта чертова компания по рефинансированию. Они никогда не сдаются. – Он нажал кнопку «Отклонить».
– Ну и манеры – звонить раньше восьми часов.
Телефон зазвонил снова. «Неизвестный номер». Они молча смотрели друг на друга, пока звонок не прекратился.
Д’Агоста положил вилку:
– Дашь укусить?
Он потянулся к ее сэндвичу, и в этот момент телефон зазвонил в третий раз. «Неизвестный номер». Д’Агоста выругался, взял мобильник и нажал кнопку «Принять».
– Да? – резко сказал он.
Звук был плохой, в трубке раздавались непонятные шумы.
– Винсент? – пробился сквозь них слабый хриплый голос.
– Кто это?
– Винсент, это я.
Д’Агоста почувствовал, что его пальцы вцепились в телефон. Комнату заволокло каким-то странным туманом, как будто он вдруг оказался во сне.
– Пендергаст?
– Да.
Д’Агоста попытался произнести какие-то слова, но его рот произвел что-то бессвязное.
– Вы меня слышите, Винсент?
– Пендергаст… О боже, не могу поверить! Все говорят, что вы умерли!
Хейворд опустила журнал и уставилась на него.
Искаженный голос Пендергаста зазвучал снова, но д’Агоста прервал его:
– Что случилось? Где вы пропадали? Почему вы…
– Винсент!
Д’Агоста замолчал, услышав в голосе Пендергаста резкие нотки.
– Мне нужно, чтобы вы сделали кое-что для меня. Это крайне важно.
Д’Агоста плотнее прижал телефон к уху:
– Да. Говорите, что нужно.
– Я не смог дозвониться до своего дома на Риверсайд-драйв – ни Проктор, ни Констанс, ни миссис Траск не отвечают. Я звонил на городской и на мобильный Проктора. Звонил несколько раз, и ничего. Меня это сильно беспокоит. Винсент, пожалуйста, немедленно, прямо сейчас поезжайте туда и перезвоните мне. В Нью-Йорке я смогу быть в лучшем случае сегодня к вечеру.
– Да, конечно.
– У вас есть ручка?
Д’Агоста пошарил в карманах пиджака, чувствуя на себе взгляд Хейворд:
– Есть.
– Отлично. – Пендергаст назвал ему номер своего сотового. – А теперь послушайте. На левой колонне перед входной дверью, в пяти футах от земли, вы найдете тайничок. В нем панель бесключевого входа. Введите код, чтобы отключить сигнализацию и отпереть дверь: 315-514-17-804-18.
Д’Агоста записал цифры:
– Готово.
– Пожалуйста, поспешите, Винсент. Я очень волнуюсь.
– Я позвоню вам с Риверсайд. Но я бы очень хотел знать, где вы были все эти недели…
Он понял, что говорит в никуда: Пендергаст уже отключился.
– Винни?.. – начала было Лора, но остановилась.
Она больше не сказала ни слова, в этом не было нужды. На ее лице отразились противоречивые эмоции: облегчение оттого, что Пендергаст жив, но и озабоченность в связи с тем, что это значит… этот человек может снова затянуть д’Агосту в какое-нибудь новое и опасное дело.
Он потянулся над столом и сжал ее руку:
– Я знаю. Я буду осторожен.
С этими словами д’Агоста поднялся, поцеловал Лору, допил кофе и поспешил из квартиры.

34

Д’Агоста ехал по городу, очень мало веря в то, что в особняке Пендергаста действительно что-то могло случиться. Не прошло и трех недель, как он разговаривал с Проктором об исчезновении агента, к тому же из личного опыта он знал, что сдержанный, немногословный шофер и телохранитель – человек необыкновенно способный и предприимчивый. Пока он там, в доме ничего серьезного произойти не может. Миссис Траск и Констанс часто не отвечали на звонки, мобильных телефонов у них не было, а режим у Проктора мог быть довольно странным.
Д’Агоста завел машину под навес и вышел. Часы показывали четверть девятого, и большой дом казался спящим. У бортового камня стоял темный пассажирский фургон с табличкой «Такси», но это не обязательно что-то значило: водитель мог припарковаться здесь на перерыв или ждать пассажира из соседних зданий.
Все было тихо, лишь постукивали каблуки д’Агосты по камню, когда он подходил к двери особняка. После недолгих поисков он обнаружил тайничок, скрывающий входную панель, нажал на крышку, и она распахнулась. Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги и ввел код. Послышался приглушенный щелчок – массивная входная дверь была отперта.
Д’Агоста взялся за ручку, повернул ее, толкнул дверь внутрь. С тихим шелестом дверь открылась в вестибюль. За ним находилась столовая, длинная комната, погруженная в густотканые тени раннего утра. Оставив входную дверь открытой, д’Агоста прошел в эту комнату и открыл было рот, чтобы позвать Констанс Грин, которая – как он представлял, – вероятно, пила сейчас чай в библиотеке.
Но, поразмыслив, он не стал никого звать. Что-то в этой гнетущей тишине обеспокоило его.
И тут он понял кое-что. Нигде не горел свет, а в этой части особняка не было наружных окон. Сам он представлял собой темную фигуру в темной комнате. Если бы Проктор неожиданно увидел его темный силуэт, без всякого уведомления появившийся в доме, то он мог предпринять некоторые предупредительные меры, довольно неприятные. Д’Агоста отступил в тень стены и обдумал ситуацию.
Может, нужно было позвонить в дверь? Но, насколько он помнил, звонка на двери не было, к тому же если что-то здесь не так, то ему меньше всего хотелось поднимать тревогу.
Он вытащил свой сотовый, просмотрел список контактов, нашел телефон Проктора и набрал. После восьмого звонка телефон отсоединился, перевода в голосовую почту не последовало.
Д’Агоста покачал головой. Это какое-то безумие; нельзя поддаваться мандражу. Он убрал телефон в карман пиджака и прошел по столовой до большого зала приемов. Это просторное и элегантное помещение освещалось немного лучше, и д’Агоста остановился, окинув взглядом мягкое свечение деревянных витринных шкафов, стоящих вдоль стен, и различные сокровища за стеклом или на декоративных настенных полках. Справа от него находилась двойная дверь, ведущая в библиотеку. Д’Агоста решил подойти к ней и объявить о своем присутствии негромким стуком.
Пока он шел по мраморному полу, из темного прохода в дальней стене зала вышел человек. На нем был темно-серый костюм, в руке он держал дорогой чемодан. Едва различив характерные черты этого высокого, стройного, рыжеволосого человека с аккуратно подстриженной бородкой а-ля Ван Дейк, д’Агоста замер, потрясенный и недоумевающий.
Он узнал этого человека; узнал его если не по фотографиям и реконструкциям, которые показывал ему Пендергаст, то по очевидному сходству этого человека с его братом. «Это невозможно, – подумал он. – Исключено».
Человек, по-видимому, тоже узнал его и тоже сильно удивился, но быстро овладел собой.
– А, лейтенант, – тихо сказал он, но с неприятной резкостью в голосе.
Голос этот тоже был знаком д’Агосте: около четырех лет назад, во время напряженного противостояния, этот голос доносился до него из полутьмы «Железных часов» – железнодорожного поворотного круга значительно ниже улиц Среднего Манхэттена.
Голос Диогена Пендергаста.
Все это пронеслось перед его мысленным взором за одно невероятное мгновение. И тут человек начал двигаться, но ему мешал тяжелый чемодан, и он уронил его, однако д’Агоста оказался быстрее. Он мгновенно вытащил пистолет и прицелился, приняв боевую стойку.
– Держите руки на виду, – приказал он.
Диоген медленно вытащил руку, которую начал было засовывать за отворот пиджака, затем поднял обе руки и шагнул назад, под лучи солнечного света, которые легли на его лицо, осветив шрам на щеке и глаза – серебристый и ореховый.
В темноте позади Диогена возникло какое-то движение, и появилась Констанс Грин. Она резко остановилась.
Д’Агоста кивнул ей:
– Встаньте у меня за спиной, Констанс.
Несколько мгновений Констанс не двигалась. Потом с абсолютным спокойствием прошла по комнате мимо Диогена – тот продолжал стоять с поднятыми руками – и встала за д’Агостой.
– Сейчас вот что мы будем делать, – сказал д’Агоста, не сводя ствола с Диогена. – Я вызову поддержку. И мы будем ждать их приезда, все трое. Если вы шевельнете руками или какой-нибудь другой частью тела, если вы заговорите, если вы хотя бы дернетесь, я пущу пулю вам в голову, и…
Внезапно что-то взорвалось у него в основании черепа. В глазах вспыхнул яркий белый свет – и сменился черным, когда д’Агоста рухнул на пол.

Диоген, моргая, смотрел на развернувшуюся перед ним сцену, затем перевел взгляд на Констанс, спокойно стоявшую в элегантном бежевом платье и старомодной, но стильной шляпке с поднятой вверх вуалью. На одном ее плече висела сумочка. Осознав, что́ она сделала, Диоген испытал необыкновенный прилив эмоций. Он опустил руки, приходя в себя.
– Это была ваза династии Мин, – сказал он.
Констанс сделала шаг вперед, глядя на д’Агосту. Осколки вазы, которой она воспользовалась, лежали на неподвижной спине лейтенанта.
– Он мне никогда не нравился, – пробормотала она.
Диоген сунул было руку внутрь пиджака, но Констанс быстро проговорила:
– Он для нас не угроза. И ничья жизнь не будет погублена – ты помнишь?
– Конечно, дорогая, я только хотел достать платок. – Он улыбнулся, вытащил платок, отер бледный лоб и убрал платок в карман. – Позволь мне взять кофр, и мы отправляемся.
Он развернулся и исчез в темных глубинах особняка.

35

Суета в больничной палате вывела д’Агосту из наркотического оцепенения. Он чувствовал себя как в тумане. В ушах стоял слабый, но устойчивый звон, в затылке ощущалась тупая боль. Комната покачивалась, как на волнах.
Д’Агоста попытался прочистить мозги, тряхнув головой. Серьезная ошибка. Он застонал, осторожно опустил голову на подушку и закрыл глаза.
Рядом кто-то разговаривал, голоса были ему знакомы. Он снова открыл глаза и попытался проморгаться, борясь со смятением и действием успокаивающего средства. Большие часы на стене показывали пять. «Господи, неужели я вырубился на целый день?» Рядом с его кроватью на стуле сидела Лора Хейворд. На ее лице было знакомое ему выражение, обеспокоенное, настороженное, – выражение львицы, охраняющей самца.
– Винни! – сказала она, вставая.
– Ммм. – Он попробовал сказать что-нибудь, но язык его не слушался.
– Винсент, друг мой.
Новый голос донесся до него от изножья кровати, и – на сей раз не двигая головой – д’Агоста перевел взгляд в ту сторону. Там сидел специальный агент Пендергаст. Д’Агоста моргнул еще раз, потрясенный видом Пендергаста, сильно исхудавшего, с серыми кругами под глазами, с лицом, покрытым порезами и синяками и измазанным грязью, сквозь которую просвечивала бледная кожа. Агент был одет в фэбээровскую ветровку, слишком большую для его истощенного тела.
Пендергаст с Лорой засуетились над д’Агостой, когда он начал возвращаться в прежнее полубессознательное состояние. Он лежал с закрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться на их разговоре.
– Вертолет доставил меня на посадочную площадку в центре Манхэттена, – говорил Пендергаст. – Мне сказали о том, что произошло, и я сразу поехал сюда. Это вы его нашли?
– Мне не удалось дозвониться до него по сотовому, и я отправила в ваш дом ближайшую патрульную машину. Они нашли его на полу в зале приемов, лежащего без сознания лицом вниз.
– Насколько я понимаю, полиция Нью-Йорка объявила серьезную мобилизацию.
– Вы шутите? Похищена женщина, полицейский подвергся нападению – да они всех поставили на уши!
К д’Агосте вернулся голос, туман начал рассеиваться.
– Пендергаст!
Агент ФБР повернулся к нему:
– Как вы себя чувствуете?
– Никогда не чувствовал себя лучше. Боже мой, как я рад вас видеть…
Комок в горле мешал ему говорить.
Пендергаст нетерпеливо отмахнулся.
– Так что же… случилось? – сумел выговорить д’Агоста.
– Я был… в море. Если в нескольких словах, джентльмены, которые спасли меня от утопления, решили получить за меня выкуп. Меня держали пленником на их посудине, пока она, к несчастью, не затонула. Но все это не имеет отношения к теперешней ситуации. Я был не в себе, когда отправил вас навстречу опасности. Мне очень жаль.
– Забудьте об этом, – сказал д’Агоста.
Пауза.
– Вы не могли бы рассказать мне… что произошло?
– Не утомляйте его, – вмешалась Лора.
Даже сквозь фармацевтический туман д’Агоста видел, что его друг взволнован и встревожен, а это было совершенно ему несвойственно. Д’Агоста откашлялся, прогоняя почти непреодолимую усталость. Доктор говорил, что у него могут случаться приступы амнезии, но, слава богу, ничего такого с ним не происходило, хотя конкретные детали утреннего происшествия он помнил смутно.
– Я вошел в дом, открыв дверь с помощью кода, который вы мне дали. В зале приемов я оказался буквально за несколько секунд до того… до того, как там появился Диоген.
Услышав это, Пендергаст приподнялся со стула:
– Диоген? Вы уверены?
– Да. Он вышел из задней части дома. Я его сразу же узнал. – Д’Агоста задумался. – В одной руке он нес чемодан.
– А потом?
– Он меня тоже узнал. – Д’Агоста сглотнул слюну. – Я взял его на прицел. И тут в комнату вошла Констанс.
Пендергаст побледнел еще сильнее:
– Констанс.
– Я велел ей встать в безопасное место у меня за спиной. Я держал Диогена на мушке, собирался вызвать поддержку и тут получил удар по голове… – Он помолчал. – Пришел в себя уже в этой палате.
У Пендергаста сделался такой несчастный вид, что на него больно было смотреть.
– Констанс, – повторил он, словно про себя.
– Мне кажется, тут все вполне очевидно, – перехватила инициативу Лора. – У Диогена был сообщник, которого Винни не заметил. Он и ударил его сзади. Мы сейчас снимаем отпечатки с осколков вазы, которой предположительно был нанесен удар.
– Я думал, что Диоген мертв, – произнес д’Агоста.
– Мы все так думали, – сказал Пендергаст. Какое-то время он сидел совершенно неподвижно. Потом снова заговорил: – Как отреагировал Диоген, увидев вас?
– Он был удивлен не меньше, чем я.
– А Констанс? Она была в наручниках? Ее свобода была как-то ограничена?
Д’Агоста попытался вспомнить, хотя в голове у него все мешалось.
– Ничего такого я не видел.
– А какой она вам показалась? Строптивой? Одурманенной? Действующей под принуждением?
– Я никогда ее не понимал. Уж простите. У нее… у нее на плече висела сумка. Да, и еще она была в шляпке. Не помню, что за шляпка.
– Она сопротивлялась? Говорила что-нибудь?
– Ничего не говорила. Встала у меня за спиной, когда я попросил. Ни слова не произнесла.
– У Диогена было оружие?
Звон в ушах д’Агосты становился все громче.
– Никакого оружия я не приметил.
– Мне кажется, с Винни уже хватит, – решительно сказала Лора.
Пендергаст не ответил. На мгновение показалось, что он где-то очень-очень далеко. Потом он вернулся к действительности. Выражение его лица, блеск серебристых глаз поразили д’Агосту – даже в худшие времена он не видел Алоизия таким.
Пендергаст поднялся:
– Винсент, я желаю вам скорейшего выздоровления.
– У вас у самого вид еще тот, – пробормотал д’Агоста. – Не обижайтесь.
– Я о себе позабочусь. Капитан Хейворд…
Он повернулся, коротко кивнул Лоре и быстро направился к двери. Провожая его взглядом, д’Агоста, перед тем как снова уплыть в забытье, заметил, что под ветровкой ФБР на агенте грязные черные брюки, разодранные практически на ленты.

36

Диоген Пендергаст, в своем тщательно подготовленном обличье Петру Лупея, вышел на террасу номера на десятом этаже отеля «Коркоран» и остановился, оглядываясь вокруг с маниакальной осторожностью, как давно вошло у него в привычку. Атлантический океан протянулся с севера на юг непрерывной линией, в пенистых волнах прибоя отражались розоватые вечерние облака. Суета района Майами-Саут-Бич, окружающего отель со всех сторон, музыка сальсы, долетающая до него с освежающим предвечерним ветерком, – все было, как всегда.
Он призвал на помощь свое шестое чувство опасности, внутреннюю душевную тревогу, которой доверял более всего остального. Все пребывало в спокойствии.
Если не считать неожиданного появления лейтенанта нью-йоркской полиции на Риверсайд-драйв сегодня утром – к такому событию Диоген, болезненно скрупулезный в своих планах, был совсем не готов, – то все прошло отлично. И даже этот нежелательный сюрприз оказался с шелковой подкладкой: Диогена приятно поразило, как быстро и без малейших колебаний действовала Констанс, чтобы нейтрализовать угрозу.
Он посмотрел на нее: она сидела в шезлонге, одетая в белую юбку до коленей и светлую, лимонного цвета блузку, соломенная шляпа с широкими полями закрывала ее лицо в темных очках. Она положила свои стройные ноги одна на другую, на маленьком столике под рукой стоял охлажденный стакан терпкого лаймового сока.
Одеться именно так предложил ей Диоген, когда они зарегистрировались в отеле. Он выбрал это место – Оушн-драйв, самое сердце этого квартала в стиле ар-деко на южном берегу, – потому что здесь было проще всего, оставаясь на виду, скрыться в толпе шикарных, блестящих, занятых собой людей. И выбрал этот отель не только из-за его элегантности и комфорта (это был старый отель «Оружие Вандербильта», переделанный, как и большинство отелей на Оушн-драйв, под «стримлайн модерн», хотя, слава богу, с известной степенью сдержанности), но главным образом из-за его масштабов. Только что прибыл круизный лайнер, наполненный немецкими туристами, и теперь внимание сотрудников отеля было целиком отдано им. Диоген хотел снять пентхаус, который занимал целиком верхний этаж отеля, имел четыре спальни, рояль длиной семь футов и панорамный бассейн, но в конечном счете решил, что это может привлечь внимание. Поэтому он остановился на одном из десятка люксовых президентских номеров с тремя спальнями, душем с дождевой насадкой, бельем от «Фретте» и кедровыми саунами. Это казалось ему хорошей пересадочной станцией между комнатами Констанс на Риверсайд-драйв и преуменьшенной им в рассказе роскошью Идиллии.
Перелет до Майами первым классом прошел без неожиданностей. Благодаря железной, неоспоримой подлинности личности по имени Петру Лупей «пробивать» его данные перед полетом не понадобилось. Все шло в соответствии с планом, и все же, поглядывая на Констанс, Диоген чувствовал озабоченность. Увидеть выражение ее лица под шляпой и за очками от «Булгари» было невозможно, но ее неподвижность и то, как она замерла, устремив взгляд в океан, не прикоснувшись к лаймовому соку, вызвало в его памяти непроницаемую неподвижность, какую он видел во время ее сборов на Риверсайд-драйв.
Глядя на нее, он думал, стоило ли оставаться здесь, пока он будет извлекать конский хвост. После страшного, нищенского детства Констанс жила затворницей, не выходя за пределы особняка на Риверсайд-драйв. Даже когда брат Диогена взял ее под свое крыло, она почти не выходила в мир – бывала только в нескольких местах в Нью-Йорке, Италии, Англии, Новом Орлеане, в береговой части Массачусетса. Аляповатый Оушн-драйв (весь этот ретрошик неона и ар-деко, пропитанный нарциссизмом) был, вероятно, еще более экстравагантен, чем Лас-Вегас. Прятаться при свете дня в столь гламурной атмосфере было частью плана прикрытия, разработанного Диогеном. Но теперь он спрашивал себя, не сыграет ли такой культурный шок, пришедшийся на время резких перемен в жизни Констанс, совсем не ту роль, на какую он рассчитывал.
Констанс глотнула лаймового сока.
– Констанс, – мягко произнес Диоген.
Она повернулась к нему.
– Ты не могла бы зайти на минуту? Я подумал, что неплохо было бы посвятить тебя в те планы, которые я составил на следующие несколько дней.
Чуть помедлив, Констанс поднялась. Похоже, у нее закружилась голова, потому что она ухватилась рукой за шезлонг, прежде чем направиться в гостиную. Сев на мягкий диван, она сняла шляпу, расправила поля и повесила шляпу на подлокотник дивана, потом сняла очки.
Диоген был потрясен. В помещении, вдали от ослепительного солнца, ее лицо казалось бледным и осунувшимся, под глазами залегли темные круги. Что это – последствия перелета или потрясение оттого, что она покинула особняк, который столько лет был ее домом? Нет, эти изменения были системными, а не эмоциональными. Возможно ли, что теперь, когда она сама заметила в себе физические изменения, вызванные недостатками эликсира Ленга, ее организм перестал сопротивляться вредному воздействию эликсира? При взгляде на нее боль и сочувствие смешивались в нем с любовью.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Диоген, не успев подумать, как она воспримет его слова.
Констанс махнула рукой:
– Голова немного болит. Это пройдет.
Он сел напротив:
– Послушай, что будет дальше. Люциус Гэри должен умереть завтра в девять утра в тюрьме штата Флорида в Пахоки, милях в девяноста отсюда. Ордер на казнь подписан и не может быть отозван. Я подменю патологоанатома, который в последнюю минуту окажется нездоровым, – ничего серьезного, уверяю тебя, но исполнять свои обязанности он не сможет. Часам к десяти тело будет доставлено в офис коронера. Я немедленно извлеку конский хвост и обеспечу его сохранность. Потом обследую тело, как того требует закон. Мне придется составить отчет и выполнить всю бумажную работу для передачи тела ближайшему родственнику. Разрез, который я сделаю в нижней части поясницы, будет маленьким, а в моем отчете будет дано медицинское обоснование этого. Никому ничего и в голову не придет. Все будет сделано в соответствии с инструкциями. Мои полномочия и принадлежность к профессии выдержат все проверки.
Диоген обвел рукой комнату:
– В течение следующих тридцати шести часов, пока меня не будет, я настоятельно советую тебе оставаться в номере. Чем меньше мы показываемся на людях, тем лучше. Я сделал все, что в моих силах, чтобы наше убежище было комфортабельным. Ты можешь выбрать любую из трех спален, какая тебе больше понравится. Тут есть книги, музыка и видеотека – все в твоем распоряжении; кстати, я приготовил полное собрание Ясудзиро Одзу и рекомендую тебе, если ты еще не знакома с его фильмами. Служба горничных и дворецких действует, разумеется, двадцать четыре часа в сутки, и полное меню по твоему выбору будет доставлено в номер. В холодильнике минеральная вода, фруктовые соки и «Дом Периньон». – Он постучал пальцем по сотовому телефону, лежащему на стеклянной столешнице. – Если тебе что-то понадобится, пожалуйста, звони мне в любое время.
Он встал.
– Я вернусь послезавтра рано утром. Моя яхта стоит на якоре в гавани южного побережья. К вечеру мы будем на Идиллии. Я синтезирую эликсир, и ты начнешь выздоравливать. – Он посмотрел на часы. – Через минуту мне придется покинуть тебя. Могу ли я сделать для тебя еще что-нибудь, чтобы тебе было удобнее в мое отсутствие?
– Нет, ничего, спасибо.
– Никаких лекарств? Мышечные релаксанты? Стимуляторы?
Констанс отрицательно покачала головой.
Подчиняясь какому-то внезапному импульсу, Диоген опустился перед ней на колени.
– Констанс, я приношу тебе торжественную клятву: через два дня мы начнем нашу новую жизнь на моем частном острове. Нашем частном острове. Я целиком посвящу свою жизнь твоему здоровью и твоему счастью.
Он осторожно перевернул ее руку и поцеловал ладонь. Констанс улыбнулась.
Он поднялся:
– Помни: звони мне в любое время. Я тебя люблю.
На этом он повернулся, взял изящную ротанговую трость Петру Лупея и вышел из номера.

37

Приблизительно в то же время, когда Диоген выходил из номера в отеле, Пендергаст, все еще в ветровке от ФБР и разодранных брюках и рубашке, входил в особняк на Риверсайд-драйв, 891. Он бесцеремонно перешагнул через полицейскую ленту, преграждавшую вход в зал приемов, быстро оглядел помещение – бирки, прикрепленные к уликам, и остатки дактилоскопического порошка – и прошел в библиотеку.
Все вроде бы находилось на своих местах, ничего лишнего, разве что письмо, лежащее на приставном столике, – письмо, адресованное в дом, куда не доставлялось ни одного письма, кроме тех, что приходили на абонентский почтовый ящик. Письмо было от миссис Траск, которая писала Проктору.
Пендергаст вскрыл конверт. Миссис Траск писала, что из-за болезни сестры ей придется остаться в Олбани на одну, может быть, две недели дольше, чем она планировала. Она просит прощения, но надеется, что забота о Констанс не будет для Проктора в тягость.
Пендергаст положил письмо. Несколько секунд он оставался неподвижным, прислушивался к пустому дому. Выйдя из библиотеки, он быстро поднялся на верхние этажи особняка, помедлив сначала у комнат Проктора, а потом – подольше – у покоев Констанс.
Дом казался пустым. По всем признакам Проктор покинул особняк в большой спешке, и, судя по очень тонкому слою пыли, накопившейся на поверхностях мебели, это произошло девять или десять дней назад. К тому же отсутствовала его тревожная сумка.
Пендергаст осмотрел комнаты Констанс: похоже, она не жила здесь в последнее время, но, перед тем как исчезнуть, спешно собрала вещи.
Стоя в сгущающейся темноте ее комнат, Пендергаст вытащил из кармана сотовый и набрал номер в Ривер-Пойнте, пригороде Кливленда. Ему ответили на третий гудок. Пендергаст выждал полагающиеся пятнадцать секунд молчания, пока проходил процесс идентификации.
– Неужели это мой собственный секретный агент? – услышал он наконец знакомый, чуть задыхающийся голос. Он доносился из комнаты, освещенной только мерцанием компьютерных экранов и единственной свечой, горящей на слуховом окне. – Кажется, у вас появился новый номер. И к тому же новый телефон, айфон 6S. Очень мило.
– Мим, мне нужно, чтобы вы сделали кое-что для меня.
– Вот всегда вы звоните только по делу. Нет чтобы просто поболтать.
– Это очень срочно.
– Разве не всегда так? – Демонстративный вздох. – Ладно, и в чем проблема?
– Вы знаете моего шофера, Проктора?
– Конечно. Бывший военный, какое-то время служил в вашем подразделении, если не ошибаюсь. Его имя…
– Прекрасно. Он исчез из дома на Риверсайд, насколько я могу судить, дней десять назад. Мне нужно, чтобы вы его нашли.
– Эй, вот это будет занятная работенка. А когда я закончу, может, и вы сделаете что-нибудь для меня? Тут у ФБР появилась новая игрушка, которую я страстно жажду, сотовый дуплексер, маскирующий…
– Что угодно. Просто найдите Проктора и держите меня в курсе. Спасибо, Мим.
Пендергаст сунул телефон в карман и огляделся еще раз.
Хотя вид у дома был нежилой, д’Агоста только сегодня утром видел здесь Констанс в присутствии Диогена. Д’Агоста сказал ему, что Диоген нес чемодан. А на Констанс была шляпка. Шляпку она надевала очень редко… только когда уезжала куда-нибудь.
Диоген. То, что он выжил после падения в лаву вулкана Стромболи, казалось невероятным. Но тем не менее он тоже был в этом доме сегодня утром, и мотив его появления здесь мог быть только один – месть. Месть Пендергасту и в особенности месть Констанс, ведь это она почти четыре года назад столкнула его в поток лавы.
Но что-то тут не складывалось. Ответы, которые он получил от д’Агосты сегодня утром, содержали некоторые несоответствия – любопытные, тревожные несоответствия, и Пендергаст не в силах был объяснить их.
Он открыл дверь в гардеробную Констанс и сразу понял, что часть вещей отсутствует.
Он тихо постоял, размышляя. Прошло двадцать четыре дня с той схватки в Массачусетсе, когда его унесло в море. Очевидно, за время его отсутствия многое должно было произойти, и все это вызывало у него беспокойство. Зачем Проктору понадобилось покидать дом и бросать Констанс? Уж этого он никогда бы не стал делать. Куда он делся? Почему не вернулся? Несмотря на поручение отыскать Проктора, данное Миму, агент опасался, что его шофер уже убит рукой Диогена. Что могла делать Констанс одна, в пустом доме?
Но самое странное: свидетелем какой сцены стал д’Агоста, когда вошел в особняк сегодня утром в начале девятого? В его рассказе было мало смысла.
Здесь были возможны два сценария. Первый: Диогена застали в момент похищения Констанс в целях мести – мести Пендергасту, Констанс или им обоим. Но ее поведение, платье, действия, описанные д’Агостой, шли вразрез с этим сценарием.
Второй сценарий… тот, что лучше соответствовал фактам… был слишком уж извращенным, слишком ужасным, чтобы его рассматривать.
Пендергаст прервал свои размышления и начал действовать. Он ринулся из комнаты и начал внимательно, методически обыскивать особняк. Он поднялся в сумбур чердака и оттуда двинулся вниз, тщательно и быстро осматривая все в поисках информации, любой информации, которая помогла бы ему разрешить загадку опустевшего дома. Пендергаст ни на секунду не забывал о том, что даже сейчас часы все тикают и тикают, отсчитывая мгновения неведомой судьбы…
Шестнадцать часов спустя он находился в нижнем подвале и сидел за письменным столом в библиотеке маленьких покоев Констанс. Теперь он немало понял; самое главное – что именно здесь она прожила по крайней мере последние две недели. На столе перед ним лежали четыре предмета: орхидея, сборник любовных стихотворений Катулла с заметкой на полях от руки, сделанной слишком знакомым почерком, нотная рукопись с музыкой, посвященной Констанс, и тибетская танка с изображением ребенка-божества, черты которого опять же были отвратительно знакомыми.
Пендергаст ощутил оцепенение, какого никогда не испытывал прежде. Он пришел к единственному выводу: Констанс поддалась тонкой, неумолимой и прекрасно продуманной политике ухаживания.
Невозможно было представить, чтобы Констанс – нет, только не она! – стала жертвой подобной игры, позволила обольстить, обмануть, победить себя. И тем не менее все свидетельствовало о том, что так и произошло.
Пендергаст вынужден был признать, что, несмотря на его необыкновенную прозорливость в том, что касается криминальной стороны человеческой натуры, он нередко попадал впросак, когда дело заходило о понимании женщины и сложностей интимных отношений. А из всех женщин, каких он знал, самой загадочной была Констанс с ее сильными, неистовыми страстями.
Пендергаст оглядел комнату, оставаясь неподвижным после нескольких часов непрерывной активности. Его бледные глаза вспыхнули, вернувшись к четырем предметам, лежащим на столе. Но это по-прежнему казалось ему невозможным.
Он понял, что есть только один способ убедиться. Он снял ветровку и, не прикасаясь к листу бумаги с нотами и сборнику стихов Катулла, положил их на материю, осторожно завернул и, прихватив щетку для волос из спальни Констанс, направился назад в главную библиотеку.
Подключив ноутбук, спрятанный за одной из деревянных панелей, Пендергаст зашел на защищенный сайт нью-йоркской полиции и, выйдя на дактилоскопическую базу данных, вывел на экран несколько отпечатков Диогена, которые он отобрал, когда его брат разыскивался за похищение человека и кражу бриллианта, известного как «Сердце Люцифера».
Выведя на экран отпечатки Диогена, он достал комплект криминалиста и с помощью порошка и клейкой ленты снял отпечатки с нотного листа и сборника стихов Катулла. Он получил два разных набора отпечатков. Один из них принадлежал Диогену.
Отпечатков Констанс Грин в базе не было, ни в официальной базе, ни в каких-либо других. Пендергаст взялся за щетку для волос, он снял отпечатки – на ней присутствовал только один набор – и исследовал их, сравнивая со вторым набором на нотном листе и книге стихов. Отпечатки совпали. Это доказывало, что именно Диоген, и никто другой, обхаживал Констанс, пока Пендергаст был пленником на борту судна наркоконтрабандистов.
Оставался еще один тест. Но Пендергаст боялся его проводить.
Он долго сидел в темной библиотеке. Наконец он снова вошел в базу данных нью-йоркской полиции и открыл отпечатки, снятые криминалистами с осколков вазы династии Мин, разбитой о череп д’Агосты.
Он хорошо помнил эту вазу, редкую и хрупкую. Удар ею мог оглушить человека, но не убить. По фотографиям полиции было ясно, что ваза – кромка, шейка, ручка, изящный корпус – разлетелась на множество осколков. Только одна часть оставалась цельной – ножка.
Пендергаст изучил отпечатки, найденные на ножке. Там обнаружилось много отпечатков, но один из них накладывался на все остальные, а размещение этих отпечатков указывало, что последний человек, бравший вазу, держал ее по-особому – использовал как оружие.
Отпечатки принадлежали Констанс.
Пальцы Пендергаста соскользнули с клавиатуры, по его телу прошла дрожь. Констанс принимала ухаживания его брата. Зная о Диогене все, что знала она, и невзирая на сложную историю их взаимоотношений, она тем не менее сдалась и ушла с ним. Д’Агоста помешал их отъезду, и она ударила его вазой по голове, что дало им возможность уйти.
Пендергаста захлестнули незнакомые эмоции: паника, смятение, ужас и – в основе всего – отвратительное ощущение ревности. Он должен предпринять что-то, немедленно. Но что? Чем занимается Констанс в данный момент? Жива ли она еще? В его сознание вторгались сцены, жуткие сцены. Что, если прямо сейчас – не дай бог – она с его братом? Его мысли вернулись к неожиданному конфликту, возникшему между ним и Констанс в его номере отеля в Эксмуте. Неужели его неловкое поведение в тот интимный момент каким-то образом бросило ее в объятия его ненавистного брата?
Обуреваемый чувствами, Пендергаст схватил себя за волосы и испустил крик – крик боли, стыда, бессильной ярости… и всеподавляющего самобичевания. Что бы ни произошло в этом доме за время его отсутствия, одно казалось ясным. Он сам, по крайней мере отчасти, несет ответственность за случившееся.
Теперь у него не было иного выбора, кроме как вручить судьбу Проктора Миму. Сам же он должен заняться поисками Констанс, а когда он найдет ее, то наверняка найдет и своего брата.
И тогда он сделает так, чтобы эта их встреча стала последней.

38

В течение многих лет Диоген Пендергаст скрупулезно поддерживал в себе четыре различные и полностью реализованные фальшивые личности. В некотором роде они стали для него реальными, позволяя становиться другим человеком, способным проявлять различные аспекты его многогранной индивидуальности. Способность перевоплощения стала для него неким спусковым клапаном, отдыхом от его собственного измученного и разностороннего «я».
Эти личности забавлялись, занимая себя махинациями, изобретениями и наблюдением. Создание новой своей ипостаси в этот цифровой век иногда оказывалось делом нелегким, но, если уж ты брался за эту задачу, оставлять цифровые следы было нетрудно. Однако это требовало кое-чего большего, чем компьютерная работа: это требовало его физического присутствия. Для того чтобы его двойники оставались людьми современными и занятыми, вели заметный другим и продуктивный образ жизни без подозрительных отлучек, требовалась масса времени. Это, а также обустройство Идиллии, составляло львиную долю его интересов и времяпрепровождения. Две его ипостаси были «припаркованы» (за неимением лучшего слова) в Соединенных Штатах, еще одна – в Восточной Европе, где легче было сохранять анонимность. Последней ипостаси он недавно позволил уйти в спячку, поскольку нужда в ней отпала.
Он утратил свою любимую ипостась – Хьюго Мензиса, куратора в Нью-Йоркском музее естественной истории, – во время событий, кульминацией которых стала катастрофа на вершине вулкана Стромболи. Диоген крайне сожалел об этой потере: Мензис был первой из его фальшивых личностей, к тому же такой, которая тратила огромные усилия, чтобы оставаться заслуженным сотрудником выдающегося музея. После Стромболи ему, конечно, пришлось в течение нескольких месяцев бороться за жизнь. Но теперь, восстановив здоровье, он смог заняться двумя другими своими фальшивыми личностями и убедиться, что они остались невредимы, обновить все данные, а также придумать убедительное объяснение их отсутствию на тот период, пока он восстанавливался.
Петру Лупей оставался его ипостасью с самым длительным сроком существования. Однако сейчас как нельзя кстати пришлась еще одна его ипостась. В течение последних одиннадцати лет Диоген был (среди прочего) доктором Уолтером Лейландом, врачом из Клуистона, штат Флорида, на южном берегу озера Окичоби. Клуистон находился достаточно далеко от таких крупных многолюдных центров, как Палм-Бич и Майами, что облегчало сохранение этой фиктивной личности. Диоген обладал глубокими медицинскими познаниями, полученными в ходе его исследований. Доктор Лейланд был холост и имел частную практику, обслуживая ограниченное число богатых клиентов. Большую часть времени он проводил за рубежом, предоставляя свои услуги организации «Врачи без границ», и в Клуистоне его видели редко, однако он был уважаемым гражданином. Самым же примечательным было то, с какой наивностью профессиональное сообщество принимало его реноме за чистую монету. Он организовал себе целую историю аккредитаций – медицинская школа, курсы повышения квалификации в качестве патологоанатома, членство в обществе судмедэкспертов, – и это позволяло ему в определенных обстоятельствах действовать в качестве замещающего судмедэксперта-консультанта округа Хендри.
Его цель при этом состояла в беспрепятственном получении определенных технических средств, оборудования и лекарств, необходимых для его целей, – например, для избавления от тел, обнаружение которых могло привести к неприятным для него последствиям. Хотя он больше не злоупотреблял этим хобби, тем не менее образ доктора Уолтера Лейланда снова оказался полезным.
Закон штата Флорида позволял приговоренным к смерти заключенным самим выбирать способ ухода в мир иной: электрический стул или смертельная инъекция. Люциус Гэри выбрал второе, облегчив тем самым задачу Диогена.
К главным воротам тюрьмы штата Флорида в Пахоки, вдоль стен которой росли ряды низких капустных пальм, Диоген прибыл в четверть восьмого вечера, облачившись в строгий костюм и применив другие элементы маскировки: волосы с проседью, коричневые контактные линзы, ватные подушечки за щеками – все, что требовалось для возрождения доктора медицины Уолтера Лейланда. Медицинский саквояж стоял на пассажирском сиденье рядом с ним, а шрам на щеке был тщательно скрыт театральным гримом. Его бородка исчезла, поскольку и Петру Лупей, и доктор Лейланд были тщательно выбриты. Он показал свои документы охраннику, который сверил их с заявкой на компьютерном терминале в караульном помещении.
– С возвращением, доктор Лейланд, – сказал охранник. – Вас какое-то время не было.
– Работал за границей. Эпидемия Эболы.
Охранник кивнул, на его лице промелькнуло встревоженное выражение.
– Вы, наверно, знаете, куда идти, так что мне не нужно вас провожать. Верно, док?
Диоген и в самом деле знал, куда идти.
Одна из обязанностей судмедэкспертов округа Хендри состояла в осмотре тела казненного преступника и подписании свидетельства о смерти. Другая, более редкая обязанность медика состояла в том, чтобы делать смертельную инъекцию, если в это время под рукой не окажется официального исполнителя приговоров. Как-то раз несколько лет назад, когда заключенный в камере смертников исчерпал все свои апелляции и была назначена дата исполнения приговора, судмедэксперт округа доктор Колфезер попросил Диогена, проживавшего в то время в Клуистоне под маской Уолтера Лейланда, помочь ему в камере для исполнения смертных приговоров в роли судмедэксперта-консультанта.
Создавая личность Лейланда, Диоген не предусматривал такого развития событий. Он, конечно, был только рад соответствовать этому и благодарил капризы судьбы за предоставленную ему возможность, которую он сам никогда бы не смог спланировать для себя.
Этот опыт оказался весьма интересным. Диоген впервые поучаствовал в умерщвлении другого человека на законных основаниях, с одобрения и при поддержке властей штата. Потом Диоген изъявил свою готовность помогать доктору Колфезеру и в будущем, если потребуется его опыт. В последующие годы он участвовал еще в трех казнях, две из них осуществив непосредственно.
И вот как раз сегодня ни официальный исполнитель, ни доктор Колфезер не смогли приехать, чтобы привести в исполнение приговор Люциусу Гэри. Исполнителя срочно вызвали по семейным делам, а у доктора Колфезера обнаружились симптомы приступа аппендицита (и то и другое подстроил, разумеется, Диоген). И потому власти Флориды, которые, как всегда, стремились строго следовать графику исполнения наказаний, обратились к услугам доктора Уолтера Лейланда.
Он поставил свою взятую в аренду машину на служебную стоянку и направился через проходную в здание тюрьмы. Зона приведения приговоров в исполнение представляла собой отдельную структуру, примыкающую к блоку камер для смертников. В стенах этой зоны находилась и сама камера, где умирал приговоренный, и меры безопасности здесь были не такие строгие, как в остальной части тюрьмы, поскольку сюда пропускали немало гражданских лиц – прессу, членов семей жертвы и приговоренного. Документы Диогена проверили еще раз на внутренней проходной, потом его пропустили через первую и вторую металлические двери. Камера для введения смертельных инъекций находилась справа, электрический стул – слева. Диоген направился в правый коридор.
Смертные приговоры во Флориде приводились в исполнение с точностью часового механизма. Диоген посмотрел на часы. Сейчас приговоренный, видимо, получал последнюю трапезу, его должны были посетить начальник тюрьмы и, по его желанию, капеллан. Потом он снимал свою одежду и надевал больничный халат. Высока была вероятность, что в этот самый момент тюремный доктор Лебронк прикреплял к груди Люциуса Гэри электроды электрокардиографа.
Диоген заглянул в помещения для наблюдения (родственники, представляющие жертв, имели свою комнату, родственники приговоренного – свою) и отметил, что родственников жертв набралось с полдюжины, а комната для родни приговоренного осталась пустой.
Он вошел в маленькую комнату за перегородкой – пространство, где готовилась смертельная инъекция. В дальнем конце располагалась дверь, ведущая непосредственно в камеру исполнения приговора. Начальник тюрьмы, два надзирателя, всякий тюремный люд, приписанный к процедуре, и тюремный доктор Лебронк находились в ближней, дурно пахнущей комнате.
Начальник кивнул Диогену:
– Спасибо, что смогли прийти в таком срочном порядке, доктор Лейланд.
Диоген пожал ему руку:
– Я всего лишь исполняю свои обязанности.
Доктор Лебронк отер платком лоб, на котором выступили капельки пота, и пожал руку Диогену. Как и большинство работающих в системе исполнения наказаний во Флориде, Лебронк всеми фибрами своей души верил в необходимость смертного приговора. Но когда наступало время приводить приговор в исполнение, он увядал, как тепличная лилия, оказавшаяся под ярким солнцем.
– Совершенно нестандартная ситуация, – сказал Лебронк. – Я о том, что у нас отсутствует вся команда по исполнению приговоров.
– Объект подготовлен? – спросил Диоген, снимая с крючка белый халат и облачаясь в него.
С того момента, когда осужденные в последний раз покидали свою камеру, они на протяжении всей процедуры становились «объектами».
Лебронк кивнул.
– Обычно мы не допускаем казни при наличии всего одного исполнителя, – сказал начальник тюрьмы. – Это делается ради сохранения душевного спокойствия исполнителей, вы меня понимаете, а не из-за каких-то соображений, связанных с объектом. Но наш доктор Лебронк не чувствует в себе силы духа для этой задачи. Надеюсь, вы не сочтете это слишком… обременительным, – продолжил он, бросив на тюремного доктора испепеляющий взгляд.
Диоген понимал подтекст сказанного. Протокол предусматривал присутствие двух исполнителей, каждый из которых вводил смесь смертельной инъекции в трубку для внутривенного вливания. Но только одна из этих трубок заканчивалась иглой в вене осужденного, вторая уходила в одноразовый мешок. В такой ситуации каждый исполнитель мог утешать себя тем, что, возможно, не он стал причиной смерти другого человеческого существа. Это была психология расстрельного взвода: одному из стреляющих дается холостой патрон, остальным – боевые.
– Никаких проблем, – сказал Диоген, тщательно выверив тон, чтобы не прозвучало ни малейшего намека на рвение. Он поставил свой медицинский саквояж на стол. – Правосудие необходимо отправлять. А мы все знаем, что губернатор настаивает на приведении приговоров в исполнение в назначенный срок. Перенесение сроков было бы негуманным для всех участников.
– В точности мои мысли. – Начальник тюрьмы кивнул. – Если вы готовы, мы можем приступать.
Диоген посмотрел на свои часы: ровно восемь тридцать.
– Я готов.
Начальник тюрьмы повернулся и дал знак охранникам – те вышли из комнаты. Диоген знал, что они должны доставить Люциуса Гэри в камеру исполнения приговоров.

39

Пять минут спустя надзиратели втолкнули каталку с Гэри в камеру. Следом вошел одетый в черное духовник общего исповедания. Объект лежал на тяжелой каталке из нержавеющей стали, привязанный к ней толстыми из кожаными ремнями в запястьях и голенях. Монитор сердца, как отметил Диоген, был уже подключен.
– Хотите, чтобы иглу в вену вставил кто-то из сотрудников? – спросил доктор Лебронк.
Диоген отрицательно покачал головой:
– Я уж сам сделаю все, что надо.
Он вошел в камеру исполнения приговора. Дальняя стена была скрыта за занавесями. Гэри вытянул шею, чтобы взглянуть на посланника неминуемой смерти. Осужденный был здоровенный мужик с бритым черепом и маленькими невыразительными бледно-голубыми глазами, весь покрытый нечеткими голубоватыми тюремными татуировками. Трудно было сказать, что он испытывает: страх, злость, неверие – все эти эмоции отражались на его лице, сменяя друг друга.
Диоген огляделся, осваиваясь в камере, проговаривая про себя предстоящую процедуру по пунктам. Он вытащил из склянки ватный шарик и протер спиртом кожу в локтевой ямке правой руки.
Трубка для внутривенного вливания тянулась из комнаты подачи летального средства к стойке у каталки. Диоген наложил жгут и приложил подушечку пальца к коже Гэри, чтобы нащупать хорошую локтевую вену. Удалось это не сразу – мешали шрамы от иголок, но наконец он нашел вену и воткнул иглу. Затем снял жгут.
Гэри равнодушно наблюдал за его действиями.
Диоген проделал последние подготовительные шаги, после чего направился к двери, ведущей в комнату подачи летального средства. Когда он скрылся из виду, поверх халата и ног Гэри положили простыню, благопристойно прикрывшую его до самой диафрагмы. Занавеси на дальней стене разошлись с легким шорохом, за ними находились панели одностороннего зеркала. Гэри не мог видеть свидетелей за стеклом, но они его видели.
В громкоговорителях раздался тихий ропот.
– Молчание в комнате свидетелей, пожалуйста, – подал голос начальник тюрьмы. И – после короткой паузы: – Осужденный желает сказать последнее слово?
– Идите в жопу! – выпалил Гэри.
На его лице не осталось иных эмоций, кроме злости. Он плюнул в сторону одностороннего зеркала.
В комнате подачи летальной смеси Диоген подписал бумаги, врученные ему начальником тюрьмы. Потом проверил устройство подачи, состоящее из нескольких шприцев, уже подготовленных и заправленных специально обученными надзирателями. Как и в нескольких других штатах, во Флориде использовалась комбинация летальных средств – сомнительный коктейль, который часто подвергался усовершенствованиям в зависимости от доступности составляющих. Результат, однако, всегда был одинаков. Первое средство погружало объект в бессознательное состояние, второе вызывало паралич, препятствуя дыханию, а третье останавливало сердце. Их всегда вводили в строгой последовательности.
Диоген проверил компоненты и дозировку в системе подачи: сто миллиграммов гидрохлорида мидазолама, за этим не менее избыточные дозы векурония бромида и хлорида калия. Он взял утвержденный властями штата бланк процедуры исполнения наказания и заполнил первый из двух разделов, вписав свое имя, имя объекта, свой врачебный номер, серийный номер лицензии на исполнение приговора и перечень применяемых летальных средств.
– Пять минут, – предупредил начальник тюрьмы.
Диоген разорвал бумажную упаковку шприцев, затем один за другим насадил их плотно на три трубки подачи. В камере исполнения приговоров раздались крики приговоренного – яростные вопли, в основном неразборчивые, кроме проклятий. Не обращая на это внимания, Диоген взглянул на монитор сердечной деятельности: сердечный ритм объекта был значительно повышен, чего и следовало ожидать.
В комнату вошел надзиратель зоны исполнения.
– Последнее заявление? – усталым голосом спросил начальник тюрьмы, проходя стандартную процедуру по списку.
– Если вы так это называете, то да, сэр, – ответил надзиратель.
– Офис губернатора?
– Дает зеленый свет.
В камере стояла тишина, если не считать выкриков Гэри, которые становились все громче, проникая через приоткрытую дверь. Начальник тюрьмы следил за стрелками настенных часов, медленно отсчитывавших одну минуту, вторую. Наконец он повернулся к Диогену:
– Можно начинать казнь.
Диоген кивнул. Взявшись за первый шприц, он сделал инъекцию мидазолама. Бесцветная жидкость потекла по трубке, которая змеилась вместе с другими и уходила через маленькое отверстие в камеру исполнения.
«Констанс», – прошептал он про себя почти благоговейно.
Некоторое время громкие хриплые звуки, издаваемые Гэри, никак не изменялись, потом они замедлились и стали совсем бессвязными. Через тридцать секунд из камеры доносилось только отрывочное невнятное бормотание.
Диоген надавил на поршень второго шприца, вводя парализующее средство.
Все глаза в комнате были устремлены на приоткрытую дверь в камеру исполнения или на небольшое окно наблюдения в ближней стене. Никто не заметил, как Диоген сунул руку в карман своего халата, вытащил другой шприц, который заранее переложил из своего медицинского саквояжа в карман, вставил иглу шприца в инъекционный клапан третьего катетера и ввел содержимое в трубку. После чего быстро вернул опустевший шприц в карман.
Эта четвертая, тайная часть летального коктейля была персональным изобретением Диогена: комбинацией бензоата натрия и сульфата аммония – консервантов, использующихся среди прочего и для сохранения свежести мяса.
Немного спустя из камеры стало доноситься хриплое, затрудненное дыхание, а за ним неясное бормотание.
– Вы только посмотрите на него, – сказал надзиратель. – Он бьется, как рыба. Никогда такого не видел.
– Как будто испытывает сильную боль, – подхватил доктор Лебронк напряженным голосом.
– Как такое возможно? – Начальник тюрьмы выругался себе под нос. Потом напустился на Диогена: – Что происходит?
– С моей стороны ничего. Все в порядке. Собираюсь вводить хлорид калия.
– Поспешите, – приказал начальник тюрьмы.
Диоген медленно и осторожно нажал на поршень третьего шприца, содержимое которого должно было вызвать остановку сердца и смерть. Поскольку в вену преступника попали несанкционированные химические вещества, он, вероятно, страдал сильнее, чем другие побывавшие на его месте. Скорее всего, гораздо сильнее, чем обычно. Но для Диогена было важно сохранить его конский хвост в максимально свежем виде.
Поршень шприца дошел до конца. Теперь оставалось только немного подождать. Монитор сердечной деятельности показывал, как неумолимо замедляется сердцебиение, а в камере исполнения слабо сопротивлялся смерти Люциус Гэри, хрипел, хватал ртом воздух, явно умирал в мучениях, несмотря на усыпляющее и парализующее средства. «Вот как кончится мир. Вот как кончится мир». Диоген сделал глубокий судорожный вдох и заглушил в себе старый голос. Потребовалось целых двенадцать минут, чтобы сердечная деятельность прекратилась полностью.
– Все, – быстро сказал Диоген, отступив от монитора.
Начальник тюрьмы обменялся взглядом с тюремным доктором. У них обоих были серые лица: осужденный умер уродливой, длительной и мучительной смертью. Диоген испытывал презрение к их слабости и двуличию.
Начальник тюрьмы глубоко вздохнул и взял себя в руки.
– Хорошо, – сказал он. – Доктор Лейланд, подтвердите, пожалуйста, что объект мертв, и подпишите свидетельство о смерти.
Диоген кивнул. Отойдя от монитора, он вытащил из медицинского саквояжа несколько предметов (при этом убрав в саквояж пустой шприц) и перешел в камеру исполнения приговора. Занавес снова был закрыт, членов семей уже выводили из тюрьмы, официальные свидетели собирались подписать документы. Диоген подошел к телу Люциуса Гэри. Агонизируя, тот с такой силой пытался порвать ремни, что сорвал кожу у себя на запястьях и голенях. Диоген вытащил иглу из вены, бросил ее в корзинку для медицинского мусора. Посветил фонариком в глаза Гэри, убедился, что зрачки расширены и неподвижны. После этого он больше не смотрел на лицо трупа: его выражение было отвратительным, особенно жирный, торчащий кончик языка, похожий на фруктовое мороженое цвета баклажана, с отчетливо выраженными бугорками и налитый кровью, как при хелонитоксизме. Диоген методично выполнил все действия, необходимые для подтверждения смерти. Он сжал трапециевидную мышцу, чтобы убедиться в отсутствии болевого эффекта, оценил цвет кожи, отметил, что нет никаких признаков дыхательных усилий, прощупал сонную артерию на предмет пульса – пульса не обнаружилось. С помощью стетоскопа внимательно в течение двух минут прослушивал грудь на признаки дыхания или сердечного ритма. Ничего не прослушивалось; Люциус Гэри был мертв как бревно. Диоген развернулся и с облегчением покинул мертвое тело: Гэри в процессе умирания опустошил свой кишечник.
Диоген вышел из камеры и сообщил о полученных результатах начальнику тюрьмы и Лебронку. Потом закончил бюрократическую работу, поставил дату и время. Все было сделано – то есть все, кроме того, что было для него самым важным.
Фургон с холодильником уже ждал на маленькой парковке за стенами этой зоны. Диоген собирался приехать в офис судмедэкспертизы, опередив фургон. Он обменялся рукопожатиями с начальником тюрьмы и Лебронком. Длительное умирание Гэри ввергло обоих в легкий шок. Диогену показалось забавным, что никому из них, и вообще никому другому, не пришло в голову, что тот же доктор, который сделал смертельную инъекцию в кровь Гэри, вопреки всем правилам выступит и в роли коронера, который подтверждает смерть и проводит вскрытие. В результате необычные консерванты, введенные им в кровь, никогда не будут обнаружены. Он, конечно, не сказал Констанс, что будет не только медэкспертом, но и исполнителем казни, – это совершенно напрасно расстроило бы ее.
Через пять минут Диоген выехал из тюрьмы и направился в Ла-Бель, административный центр округа Хендри, где размещалась коронерная служба. Он посмотрел на юго-восток, в сторону Майами. «Спи, моя маленькая, спи, красавица, спи». В багажнике арендованной машины, кроме великолепного костюма, быстродействующей краски для волос и цветных контактных линз для его ипостаси Петру Лупея, лежал специальный медицинский контейнер для транспортировки человеческих органов или тканей в таких критических случаях, как трансплантация. В настоящий момент он был пуст.
Но Диоген знал, что примерно через час контейнер уже не будет пустым.

40

Кабинет Говарда Лонгстрита на двадцать третьем этаже дома 26 на Федерал-плаза ничуть не походил на обычный кабинет агента ФБР, но Лонгстрита это вполне устраивало. С одной стороны, здесь редко, чтобы не сказать никогда, бывали посетители; исполнительный заместитель директора по разведке сам ходил к тем, кто ему был нужен, а не они к нему. С другой стороны, если учитывать высокий статус Лонгстрита в ФБР, кабинет выглядел довольно скромно. Лонгстрит терпеть не мог обычных памятных вещиц, дипломов и наград в рамочках, фотографий сидящего президента, привычных в таких кабинетах. Здесь не было даже компьютера – цифровой работой Лонгстрит занимался в других местах. Вместо всего этого у трех стен стояли шкафы с книгами по всем вообразимым предметам, маленький стол, на котором едва помещался чайный сервиз, и два «ушастых» кресла, обитых потрескавшейся красной кожей.
Худощавый высокий Лонгстрит расположился в одном из этих кресел. В левой руке он держал страницы секретного доклада, в правой – роман Джордж Элиот «Даниэль Деронда» и читал попеременно из обоих источников. Время от времени он прерывался, чтобы сделать глоток охлажденного напитка из стакана на столе.
Раздался тихий стук, и дверь слегка приоткрылась.
– Он здесь, сэр, – раздался голос секретаря.
– Пригласите его, – распорядился Лонгстрит.
Дверь открылась шире, и в комнату вошел А. К. Л. Пендергаст. Два дня спустя после спасения его расстроенное лицо все еще хранило следы многочисленных царапин и ссадин, но фирменный черный костюм снова был на нем.
– Алоизий, доброе утро, – сказал Лонгстрит.
Он махнул рукой на пустое кресло, слегка запылившееся из-за отсутствия посетителей, и Пендергаст сел.
Лонгстрит показал на свое питье:
– Не хотите «Арнольда Палмера»?
– Спасибо, нет.
Лонгстрит отхлебнул из своего стакана:
– Вы были заняты.
– Можно и так сказать.
Те немногие люди, кто хорошо знал Пендергаста, обратили бы внимание на то, что с Лонгстритом он разговаривает немного иначе, чем с другими. В его тоне было меньше иронии, а его обычная отстраненная манера поведения смягчалась чем-то напоминающим почтительность. Лонгстрит знал, что это остаточный эффект от пребывания в обществе человека, который когда-то был твоим начальником.
– Хочу поблагодарить вас за спасение, – сказал Пендергаст. – И за то, что так быстро доставили меня в Нью-Йорк.
Лонгстрит отмахнулся от благодарностей. Он подался вперед и впился в Пендергаста своими яркими черными глазами:
– Если хотите меня отблагодарить, ответьте на несколько вопросов – с той честностью, какую я всегда ждал и требовал от вас.
Пендергаст слегка опешил:
– Я отвечу так, как могу.
– Кто привел вас в ФБР?
– Вы знаете кто. Майкл Деккер.
– Да. Майкл Деккер. – Лонгстрит провел рукой по длинным седым волосам. – Мой непосредственный подчиненный и ваша правая рука во время нашей работы в группе «Призрак». Он дважды спасал вашу жизнь во время последних тактических операций, верно?
– Трижды.
Лонгстрит поднял бровь, словно удивившись, хотя на самом деле он уже знал ответы на все эти вопросы.
– И каков был девиз «Призрака»?
– «Fidelitas usque ad mortem».
– Совершенно точно. «Верность до смерти». Вы были близки с Майклом, не так ли?
– Он был мне как брат.
– А мне он был как сын. После службы в «Призраке» вы оба были мне как сыновья. После его смерти я старался играть по отношению к вам ту роль, какую играл он. Я делал все от меня зависящее, чтобы у вас имелась свобода выбора и вы расследовали те дела, которые интересуют вас больше всего, потому что в конечном счете именно это и получается у вас лучше всего, и было бы жалко потратить впустую или – упаси бог – потерять эти способности. Иногда мне приходилось защищать вас от официального гнева Бюро. Насколько то было в моих силах, конечно; были один или два случая, когда даже мне не удалось оказать вам помощь в полной мере.
– Я понимаю, Говард. И я всегда был вам благодарен.
– Но сейчас я хочу поговорить о смерти Майка Деккера.
Лонгстрит еще раз глотнул своего напитка.
Пендергаст задумчиво кивнул. Тремя годами ранее Деккер был найден мертвым в своем доме в Вашингтоне – его убили, пригвоздив штыком голову к креслу.
– Поначалу в убийстве кое-кто подозревал вас… разумеется, меня среди таковых не было. Позднее стало ясно, что Майкла убил ваш брат Диоген, а убийцей попытался выставить вас.
Лонгстрит уставился в стакан.
– И вот теперь мы подходим к сути дела. Несколько месяцев спустя, когда с вас сняли ложные обвинения, вы отвели меня в сторону и сказали, не такими в точности словами, конечно: «Я вам этого не говорил, но мой брат мертв». Когда я попросил у вас доказательства, вы ответили, что, хотя и не видели тело своими глазами, у вас есть все необходимые свидетельства, подтверждающие его смерть. Вы попросили меня приостановить дальнейшее расследование и положиться на ваши слова. Кроме того, вы сказали, что не хотите, чтобы я, ваш друг, наставник и в прошлом начальник, попусту тратил время, охотясь за призраком. Вы сказали тогда, что, когда пройдет время, я могу со спокойной душой «похоронить смерть» Майкла вместе с другими «глухарями». Так я и сделал.
Лонгстрит еще чуть-чуть подался вперед и прикоснулся пальцем к колену Пендергаста.
– Но вот тут-то мы и споткнулись. После того как вы исчезли и, по всем признакам, утонули близ Эксмута, штат Массачусетс, мы, конечно, послали туда бригаду криминалистов для проведения тщательного расследования. Хотя ваших следов – ни живого, ни мертвого – мы не нашли, зато обнаружили кое-что другое: три отпечатка – все они были сняты на деревянном смотровом пирсе на городском пляже, – принадлежащие вашему брату. Диогену.
Лонгстрит откинулся на спинку кресла, позволив этим словам повисеть в воздухе несколько секунд.
– Я никому не говорил об этой находке. Но вы можете себе представить, что творилось у меня в голове. Будучи членами группы «Призрак», одного из самых маленьких, строжайше засекреченных и наиболее надежных подразделений в армии, мы все принесли клятву на крови мстить за любого нашего собрата, погибшего от рук другого человека. Когда вы лично сказали мне, что ваш брат, убийца Майка Деккера, мертв, вы фактически просили меня забыть о принесенной клятве на крови. А теперь, годы спустя, появляется убедительное свидетельство того, что он все-таки жив. – Он уставился на Пендергаста пронзительным взглядом. – Что происходит, Алоизий? Неужели вы солгали мне, предали нашу общую клятву, потому что убийцей был ваш брат?
– Нет, – мгновенно ответил Пендергаст. – Я считал его мертвым. Мы все считали его мертвым. Но оказалось, что он жив.
Лонгстрит несколько секунд сидел молча. Потом кивнул и поудобнее устроился в кресле, ожидая объяснений.
Взгляд Пендергаста устремился куда-то вдаль. Немного погодя агент встал с кресла.
– Видимо, мне придется поделиться с вами одной историей, – сказал он. – Одной очень личной семейной историей. Вы упоминали о том, что Диоген пытался выставить меня убийцей Майка Деккера, и не только его. Некоторое время ему это удавалось, и я оказался в заключении.
Пендергаст снова ненадолго погрузился в молчание.
– У меня есть воспитанница, Констанс Грин. На вид ей лет двадцать с небольшим. У нее тоже очень трудная история, которая не имеет отношения к этому делу, важно лишь то, что она душевно и эмоционально очень хрупкий человек. Она вспыльчива как спичка. Все, что угрожает ей или тем немногим людям, которые ей близки, вызывает у нее яростную, даже смертоносную реакцию. – Он перевел дыхание. – Пока я находился в заключении, Диоген соблазнил Констанс, а потом бросил, написав жестокую записку, в которой предлагал ей покончить с собой, а не жить с позором. В ответ на это Констанс, одержимая яростью, бросилась на поиски Диогена. Она гналась за ним по всей Европе и в конечном счете нашла на острове Стромболи. И там она столкнула его в лавовый поток вулкана.
Лонгстрит вскинул брови – это была его единственная реакция.
– Мы с ней полагали, что Диоген мертв. И все эти годы не было оснований считать, что это не так. До моих последних дней в Эксмуте.
– Он связывался с вами? – спросил Лонгстрит.
– Нет. Но я видел его, или мне показалось, что видел, но всего лишь раз, когда он наблюдал за мной издалека. Позднее я обнаружил доказательства его пребывания там. Но прежде чем я успел что-то сделать, меня унесло в море, а потом меня держали как заложника. И за прошедшие недели, похоже… – Пендергаст сделал паузу, чтобы взять себя в руки, – Диоген сумел снова… подобраться к Констанс.
– Подобраться?
– Все свидетельствует о том, что он либо похитил ее, чем-то опоив, либо сделал своей сообщницей, используя стокгольмский синдром. Как бы то ни было, их видели утром два дня назад, когда они вместе бежали из моего дома на Риверсайд-драйв.
Лонгстрит нахмурился:
– Стокгольмский синдром подразумевает активное участие с ее стороны. Похищение – нет. Это большая разница.
– Улики говорят о том, что Констанс активно способствовала своему похищению.
В кабинете воцарилась тишина. Лонгстрит сложил домиком свои длинные тонкие пальцы и опустил на них громадную растрепанную голову. Пендергаст оставался недвижим, словно мраморная статуя, в старом «ушастом» кресле. Прошло немало минут. Наконец Пендергаст прочистил горло и заговорил:
– Мне жаль, что я не поделился с вами этими подробностями раньше. Они слишком болезненны. Оскорбительны. Но… мне нужна ваша помощь. Я помню о клятве на крови, которую мы принесли. Прежде, когда речь заходила о Диогене, у меня сдавали нервы. Но теперь я понимаю, что есть только один ответ: мой брат должен умереть. Мы должны приложить все силы, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что он не выжил при задержании. Как вы сказали: мы в долгу перед Майком и обязаны сделать так, чтобы раз и навсегда покончить с Диогеном.
– А ваша девушка? – спросил Лонгстрит. – Констанс?
– С ее головы не должен упасть ни один волосок. Мы сможем утрясти этот вопрос, когда Диоген будет мертв.
Лонгстрит задумался на мгновение. Потом молча протянул Пендергасту руку.
Так же молча Пендергаст пожал ее.

41

Яхта плавно рассекала лазурные воды, теплый воздух трепал темные волосы Констанс и играл ее длинным платьем. Она полулежала в кресле, обитом тканью бирюзового цвета, рядом с Диогеном, который стоял у штурвала. Они забрали его яхту из гавани на южном побережье и направились в место под названием Аппер-Шугарлоуф-Ки. Там, в бунгало, спрятанном среди сосен на воде, они поменяли яхту на судно поменьше с малой осадкой. Диоген говорил о нем в уважительном тоне: девятнадцатифутовый гоночный катер «Крис Крафт» 1950 года выпуска, который он восстановил, заново отделав борта, обновив палубу и тщательно отремонтировав двигатель. На борту красовалось название катера, выполненное сусальным золотом с черным обводом: «ФЕНИКС», ниже было написано: «ИДИЛЛИЯ-КИ».
Теперь, когда они приближались к конечному пункту их путешествия, Диоген изменился. Начать с того, что, прежде неразговорчивый, он вдруг стал более общительным, чтобы не сказать болтливым. Его лицо, обычно скрывавшееся под маской бесстрастия, разгладилось и расслабилось, приобрело почти мечтательное выражение – резкий контраст с его обычным настороженным, бдительным видом. Ветер шевелил его короткие рыжеватые волосы, прищуренные глаза смотрели вперед. В личине Петру Лупея он среди прочего спрятал свой мертвенно-бледный глаз под цветной контактной линзой, но Констанс отметила, что в какой-то момент он вытащил линзу и вернул своим глазам их прежнее разноцветное состояние, а кроме того, удалил краску с волос. Его аккуратная бородка слегка растрепалась. Изменилась вся его манера двигаться и говорить, физически он становился тем Диогеном, каким она запомнила его почти четыре года назад, но внутренне изменившимся, не таким непримиримым, ничуть не высокомерным или саркастичным.
– Справа, – сказал он, оторвав руку от хромированного рулевого колеса и показывая на крохотные островки, заросшие карликовыми пальмами, – лежат островки, которые называются Змеиная Свадьба.
Констанс посмотрела в том направлении. Слева от нее низко над горизонтом висело солнце – огромный желтый шар, проложивший по воде ослепительную дорожку и окрасивший крохотные островки в золотистый цвет. Всюду, куда бы она ни взглянула, виднелись низкие острова, необитаемые и дикие. Хотя она никогда особо не задумывалась о флоридских островках, красота и спокойствие этого места – и его тропическая изолированность – стали для нее чем-то совершенно неожиданным. Здесь было мелководье – она видела быстро уносящееся назад дно, – но Диоген уверенно вел катер, он был хорошо знаком с этими водами, наизусть знал эти петляющие каналы.
– Тот маленький островок слева называется Счастливый Джек, а впереди – Тыквенный островок.
– А Идиллия?
– Скоро, моя дорогая. Скоро. Этот большой остров справа, почти целиком заросший мангровым лесом, называется Джонстон.
Диоген повернул рулевое колесо, и катер ушел влево – в сторону заходящего солнца, миновал остров Счастливый Джек слева и Джонстон справа.
– А там, прямо перед нами, остров Идиллия.
За Джонстоном, силуэтом на фоне заходящего солнца, возник большой остров, окруженный четырьмя маленькими островками. Когда они приблизились, Констанс увидела длинную полосу пляжа с невысоким песчаным обрывом на одном конце, а рядом – белые линии крыши большого дома. Мангровые заросли тянулись на две трети острова в низинной его части. На островках тоже росли мангровые деревья, на некоторых были крохотные пляжи. От острова отходил длинный пирс, на конце которого стояла маленькая деревянная беседка.
Диоген аккуратно подвел катер туда, где пирс имел перпендикулярную пристройку с одной стороны. Он перебросил через борт два отбойника, на секунду дал катеру задний ход, и судно замерло. Диоген заглушил двигатель, выпрыгнул из катера, закрепил швартовный трос и протянул руку Констанс. Она ухватилась за его ладонь и вышла на видавший виды пирс.
– Добро пожаловать, – сказал Диоген. Он достал из кормового кокпита ее вещи. – Смею ли я сказать: добро пожаловать домой?
Констанс помедлила на пирсе, дыша полной грудью. Воздух был насыщенный, богатый ароматами моря, а солнце уже почти коснулось верхушек пальм на берегу. Справа от нее, за россыпью необитаемых островков, раскинулся необъятный Мексиканский залив.
В дальнем конце пирса на столбах сидели бок о бок два неуклюжих пеликана.
– Ты такая неразговорчивая, моя дорогая.
– Для меня это все так ново.
Она вздохнула и приободрилась, пытаясь избавиться от ощущения, что она здесь чужая и входит на неизвестную и опасную территорию. На мгновение ей пришло в голову: не совершила ли она самую большую ошибку в жизни и не придется ли ей горько жалеть о содеянном? Но нет, она должна идти вперед и не оглядываться.
– Расскажи мне про остров, – попросила она.
– Площадь Идиллии – около девяти акров, – начал Диоген, идя по пирсу с ее багажом в руках. – Шесть из них заняты мангровыми зарослями, а остальные – пальмовыми деревьями, песчаными пляжами и этим крутым обрывом, необычным для низких островов.
Пока они шли по пирсу, пеликаны взмахнули крыльями и тяжело полетели прочь. Дойдя до конца пирса, Констанс последовала за Диогеном по деревянному настилу над берегом и через мангровую рощу, за которой вдруг открылось широкое пространство, покрытое мелким песком и затененное многочисленными королевскими пальмами, возвышающимися над роскошным садом. В середине этого открытого пространства стоял большой двухэтажный викторианский особняк, выкрашенный белой краской, с круговыми верандами на обоих этажах и квадратной башней на одном из углов. Просторный дом занимал немалую площадь, острия и коньки крыши блестели в лучах заходящего солнца.
– Его построил в тысяча восемьсот девяносто третьем году один богатый бостонец, – сказал Диоген. – Он переехал сюда с женой. У них были фантастические мечты превратить дом в гостиницу, но, оказавшись здесь, они поняли, что эти мечты нереализуемы и жизнь здесь – сплошное одиночество, а потому вскоре уехали. После этого домом владели малообеспеченные хозяева, и он приходил в упадок, пока двадцать лет назад его не купил я и не вернул ему первоначальное величие. Мы здесь со всех сторон окружены Национальным заповедником большой белой цапли. Этот островок вместе с домом включили в заповедник при его создании.
– Я нигде не вижу никаких лодок.
– Воды слишком мелкие, а каналы для большинства моторных лодок сложные. Но в сезон здесь можно увидеть байдарочников.
– Тут прекрасно, – прошептала Констанс.
– Идем.
Он повел ее по лестнице на широкую веранду, выходящую в красивый сад, за которым виднелась стена мангровой рощи. Диоген открыл дверь и вошел внутрь. Передняя, отделанная панелями орехового дерева, вела к лестнице, справа находилась гостиная, слева – библиотека, в обеих комнатах имелись большие камины, персидские ковры, висели люстры венецианского стекла. В доме приятно пахло полиролем, пчелиным воском и ароматической смесью.
Констанс чувствовала на себе ожидающий взгляд Диогена. Она ничего не сказала, и он продолжил:
– Я хочу представить тебя моему доверенному лицу.
Она внимательно посмотрела на него:
– У тебя есть помощник?
– Да. – Он повернулся и позвал: – Мистер Гурумарра!
Словно из ниоткуда появился человек. Очень высокий и худой, с очень темной кожей, очень морщинистым лицом и головой, покрытой пушком седых волос. Определить его возраст было невозможно, он казался человеком вне времени.
– Мистер Гурумарра, это мисс Грин, новый обитатель Идиллии.
Человек шагнул вперед и пожал ей руку; его рука была сухой и холодной.
– Рад познакомиться, мисс Грин, – произнес он очень официально, с австралийским акцентом.
– Я тоже рада, мистер Гурумарра, – сказала Констанс.
– Мистер Гурумарра из Квинсленда. Он коренной житель Австралии. Все, что тебе нужно, он может починить здесь или привезти для тебя на остров. Подозреваю, что тебе понадобится новый гардероб, соответствующий жаркому климату. Если ты составишь список, мистер Гурумарра займется этим.
– Спасибо.
Человек безмолвно растаял в темном коридоре.
– Он со мной с тех самых пор, как я купил остров, – сказал Диоген. – Я всецело доверяю ему. Он не готовит – этим занимаюсь я, – но содержит дом в порядке, делает покупки и исполняет другие мелкие обязанности, которые я нахожу утомительными.
– Где он живет?
– В коттедже садовника за платановой рощей на берегу.
Он коротко коснулся ее руки и повел ее к задней лестнице.
– Может быть, ты хочешь освежиться после путешествия? Позволь, я покажу тебе твои комнаты.
Она поднялась за ним по ступеням. Они оказались в гостиной второго этажа, которая имела выход на веранду в задней части дома. Отсюда открывался впечатляющий вид на север, на острова по кромке залива и огромное водное пространство за ними. Солнце уже коснулось горизонта и вот-вот должно было исчезнуть. Окна были открыты, и ветерок с моря надувал кружевные занавеси, проникал внутрь, даря прохладу.
– Это твое крыло, – сказал Диоген. – В твоем распоряжении три спальни и гостиная, камин и маленькая кухня. Вход только с задней лестницы. Все очень уединенно.
– А где спишь ты?
– В переднем крыле. – Он помедлил. – Разумеется, это размещение очень условное и может… изменяться.
Констанс прекрасно поняла, что он имеет в виду.
Он поставил ее чемодан и кофр на пол.
– Я хочу, чтобы ты сама выбрала себе комнату и устроилась там. Жду тебя в библиотеке, чтобы выпить. Шампанское тебя устроит?
Ее пронзило странное ощущение. Констанс не знала, хватит ли ей сил пройти через все это.
– Спасибо, Питер.
Он улыбнулся и взял ее за руку:
– На Идиллии я Диоген. Здесь я – тот, кто я есть. Здесь только семья. – Он помолчал. – И, говоря о семье, мы должны в какой-то момент обсудить, что будем с этим делать.
– Ты о чем?
– Моя дорогая, мы должны подумать о нашем сыне. И конечно, есть еще сын моего брата. Тристрам. Я хочу, чтобы все мои кровные родственники ни в чем не знали нужды.
Констанс задумалась:
– Послушай, мой сын на попечении монахов Гзалриг Чонгга. Лучшего места я ему и пожелать не могу.
– Я согласен. Пока. Обстоятельства могут измениться.
– Что касается Тристрама, то ему сообщили об исчезновении отца, и я полагаю, когда о его смерти будет объявлено официально, Тристрам об этом узнает. Пока он в закрытой школе, но, может быть, когда придет время, мы станем его опекунами.
– Идеальный план. Я почти ничего не знаю о единственном живом сыне моего брата и с нетерпением жду более тесного знакомства с ним. А пока я с тобой прощаюсь.
Он взял ее руку и поднес к своим губам, но Констанс мягко высвободила ее. Диоген, похоже, не обиделся.
– В шесть часов в библиотеке.
Он ушел, а она осталась в гостиной, глядя в окно на море. Солнце уже исчезло за горизонтом, и океан излучал теплый свет.
Констанс прошла по трем комнатам, предоставленным в ее распоряжение, и выбрала ту, окна которой выходили на восток – с видом на архипелаг крохотных необитаемых островков, – чтобы встречать восходящее солнце. Среди ее одежды не было ничего хотя бы мало-мальски пригодного для климата Флориды. Она взяла так мало вещей из особняка на Риверсайд-драйв, и никакого памятного подарка от Алоизия, ничего, что напоминало бы ей о нем, – это только причиняло бы ей боль.

В шесть она вошла в библиотеку и замерла в дверях, потому что у нее перехватило дыхание.
Диоген, сидевший в «ушастом» кресле у маленького камина, поднялся:
– Я немало сделал, чтобы тебе было хорошо в этой комнате. Здесь сердце нашего дома.
Констанс прошла внутрь. Это была роскошная комната высотой в два этажа. На полу лежали персидские ковры, вдоль стен протянулись книжные шкафы, на медных направляющих стояла подвижная дубовая лестница для доступа к верхним полкам. Одна стена была сплошь покрыта небольшими картинами, как в мастерской художника девятнадцатого века. В дальнем углу стоял великолепный клавесин, покрашенный и инкрустированный.
– Какая красота… – прошептала Констанс, подойдя к инструменту.
– Клавесин флорентийского мастера Винченцо Соди, тысяча семьсот восьмидесятый год. Толкачики с двойной лангетой и мягким и жестким кожаным плектром на манер тангентенфлюгеля. Приятный звук.
– С нетерпением жду, когда сяду за него.
– На полках ты найдешь все свои любимые книги в редких изданиях и еще много новых для тебя названий, прекрасных и причудливых. Например, «Livre de Prierès» Верга в пергаментной обложке – это самый близкий аналог иллюминированного манускрипта девятнадцатого века. Или исключительно редкие гравюры «Сумерки в Ти-Три» австралийских художниц Тиг и Рэд, и это только один из примеров. Да, а еще картины! Ты уже, кажется, разглядела – тут Бронзино, Понтормо, Ян ван Эйк, Питер Брейгель Старший, Пауль Клее.
Диоген кружил по комнате, словно в танце, показывая то в одну сторону, то в другую.
– В другом углу ты увидишь самые разные музыкальные инструменты. А в тех шкафах – игры, карты, головоломки, шахматы и го. А вот это сооружение – кукольный домик Эдвардианской эпохи.
Кукольный домик был громадным и замысловатым, почти волшебной работы. Констанс подошла к нему. Это было само совершенство, именно такая вещь, о которой она мечтала, когда была маленькой девочкой, и, пока она разглядывала домик, ее неуверенность и физическое напряжение исчезали. Констанс ничего не могла с собой поделать – она была очарована.
– Давай насладимся шампанским.
Диоген подвел ее к креслу у камина. С заходом солнца стало прохладнее. Ощущение сюрреализма снова захлестнуло Констанс, когда она смотрела на Диогена, который, сидя в кожаном кресле и улыбаясь так по-домашнему, достал из серебряного ведерка со льдом бутылку шампанского, налил два бокала и предложил ей один.
– Тысяча девятьсот девяносто пятый год, «Кло д’Амбонне» винного дома «Круг», – сказал Диоген.
Он поднял свой бокал и ободком прикоснулся к ее бокалу.
– Поить меня хорошим шампанским – только добро переводить.
– Ну, это только до тех пор, пока ты не разовьешь в себе вкус.
Констанс пригубила, восхитившись ароматом вина.
– Завтра я покажу тебе остальную часть острова. А теперь… это для тебя.
Диоген достал из кармана пиджака небольшой прямоугольный предмет в обертке, перевязанный ленточкой, и протянул его Констанс.
Она развернула бумагу и увидела шкатулку сандалового дерева. Отперла защелку, откинула крышку – внутри лежал пакет для внутривенных инъекций, наполненный розовато-пурпурной жидкостью.
– Что это?
– Эликсир. Для тебя, Констанс. Исключительно и только для тебя.
Она пригляделась к жидкости:
– И как его принимать?
– Инфузионно.
– То есть внутривенно?
– Да.
– Когда?
– Когда захочешь. Может, завтра?
Констанс уставилась на коробку:
– Я бы приняла его сейчас.
– Ты хочешь сказать, прямо сейчас?
– Да. Пока мы пьем шампанское.
– Вот что мне нравится в тебе, Констанс. Никаких колебаний!
Диоген поднялся, подошел к высокому узкому шкафу, открыл дверцу и выкатил оттуда отливающую хромом новехонькую стойку на колесиках со всеми необходимыми для внутривенных вливаний приспособлениями.
Констанс слегка запаниковала. Это было все равно что перейти Рубикон. Пути назад уже не будет.
– Процедура займет около часа.
Диоген поставил стойку у ее кресла, подключил электронный насос и монитор, вставил трубки и клапаны.
– Закатай правый рукав, дорогая.
Неожиданно у Констанс появилась мысль, очень темная мысль. Может быть, все это только спектакль? Может быть, ее снова хотят обмануть? Может быть, любовь к ней Диогена – притворство, часть какого-то безумно сложного плана, чтобы влить в ее кровь какой-нибудь яд или средство, которое ее изуродует? Но она тут же прогнала эту мысль: никто, даже Диоген, не смог бы осуществить столь сложный обман. Она бы почуяла какую-нибудь неувязку. Констанс закатала рукав.
Теплые пальцы Диогена прикоснулись к ее руке, мягко прощупали, затянули жгут.
– Смотреть необязательно.
Констанс отвернулась, и он умело ввел иглу в ее вену, повесил пакет на стойку и открыл краник. Повернув голову, она увидела, как пурпурная жидкость крадется по трубке к ее руке.

42

Главная улица городка Эксмут в штате Массачусетс выглядела совсем иначе по сравнению с тем, какой видел ее Пендергаст в последний раз при солнечном свете. Это было – он задумался на секунду – всего двадцать восемь дней назад. В тот день все население городка собралось перед полицейским участком, вливаясь с боковых улочек, и все вокруг испытывали облегчение и радость: туча, которая нависала над городком, исчезла; недавние убийства, злое наследие давнего прошлого, были раскрыты. Но теперь в полицейском участке было тихо и темно, рядом с ним возвели временную казарму для контингента Национальной гвардии, которая будет охранять городок, пока он не оправится от пережитых событий и не будет назначен новый начальник полиции.
Сама главная улица все еще казалась на первый взгляд типичным примером рыбацкого поселения в Новой Англии… пока не присмотришься внимательнее. И тогда различия становились очевидными: заколоченные окна, многочисленные объявления «ПРОДАЕТСЯ», пустые витрины магазинов. Пройдут годы, прежде чем городок вернется к нормальной жизни, если вообще когда-нибудь вернется.
Пендергаст знал, что Говард Лонгстрит в Нью-Йорке на свой манер, по-тихому использовал все немалые имеющиеся в его распоряжении ресурсы, чтобы получить ответ на единственный вопрос: куда исчез Диоген? Он обращался к помощи тех, кто был в долгу перед ним, обращался в родственные агентства, задействовал даже внутреннее наблюдение Агентства национальной безопасности. Однако пока ничего обнаружить не удалось. И потому Пендергаст отправился в Эксмут: отсюда его унесло в море и этот рыбацкий городок был последним местом, где он видел брата.
Он провел утро, разговаривая с некоторыми жителями Эксмута, с кем-то делился общими воспоминаниями, кому-то задавал туманные, завуалированные вопросы. Сейчас он ехал по главной улице, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Вот он увидел угол, с которого они с Констанс наблюдали гуляния в тот последний день. Констанс… Пендергаст на мгновение представил ее образ, потом прогнал его. Чувства беспокойства, сомнения и вины грозили исказить его суждение. Для него было очень важно не торопиться, размышляя о ее мотивах.
В дальнем конце делового квартала Пендергаст задержался достаточно надолго, чтобы осмотреть большой хаотичный викторианский дом капитана. До недавнего времени здесь была гостиница «Капитан Гуль». Веселая вывеска заведения исчезла, вместо нее появилась черно-белая, с названием «Р. Дж. Мейфилд корпорейшн», объявляющая о неминуемом разрушении здания, на месте которого будет строиться Эксмутская портовая деревня – ряд «стартовых кондоминиумов с видом на море за умеренную цену». Если после трагедии городок не находил в себе силы вернуться к своим рыбацким корням, то он всегда мог превратиться в очередное место пляжного отдыха средней руки.
Развернувшись на своем «роллсе», Пендергаст съехал на Дюн-роуд и медленно двинулся вперед, читая номера на почтовых ящиках. Остановился у номера три. Дом был типичным для этого района: двускатная крыша под старенькой кровельной дранкой, белый штакетник и небольшой ухоженный дворик.
Пока он разглядывал дом, зазвонил его сотовый. Пендергаст вытащил его из кармана пиджака.
– Да?
– Мой секретный агент, – раздался голос из Ривер-Пойнт, штат Огайо.
– Да, Мим.
– Звоню, чтобы вы были в курсе моих последних разысканий. Похоже, ваш шофер отправился в довольно далекое путешествие по собственной воле. Восьмого ноября он нанял частный джет у службы «Дебонэйр авиэйшн» в аэропорту Тетерборо без всякой предварительной заявки. Пункт назначения Гандер, Ньюфаундленд. Так вот, это был конечный пункт назначения чартера, и я из кое-какой частной переписки сотрудников «Дебонэйр» узнал, что ваш шофер оказался не самым примерным пассажиром.
– Проктор все еще в районе Гандера?
– Не могу найти никаких его следов. Ни в мотелях, ни в ближайших деревушках – нигде. Поэтому я делаю предположение, что Гандер не был конечной остановкой.
– Но Гандер – это фактически восточная оконечность Северной Америки.
– Один – ноль в пользу нашей команды! Бросьте кость и поиграйте в «Монополию»: куда мог направиться ваш мальчик?
– В Европу? – неуверенно спросил Пендергаст.
– Не исключено.
– Продолжайте, Мим. Используйте все имеющиеся ресурсы – национальные и международные.
– Непременно. Международные, вообще-то, лучше – у меня там много друзей-единомышленников. И не забывайте, что часы тикают. Я сообщу, когда найду что-нибудь.
Мим отключился. Пендергаст задумчиво убрал телефон в карман. Он с облегчением узнал, что Проктор жив. И опять сознательно заставил себя предоставить поиски Проктора Миму. Сам он должен целиком сосредоточиться на той загадке, за которую уже взялся.
Он сидел очень спокойно, контролируя дыхание, сознательно замедляя сердцебиение, настраивая мысли. Наконец он вышел из машины, направился к дому и постучал.
Ему открыл человек лет пятидесяти с небольшим, невысокий, плотного сложения, с зачесанными на плешь мышасто-каштановыми волосами, глазами-бусинками и подозрительным выражением лица, по-видимому постоянным у него. Он оглядел Пендергаста с головы до ног:
– Да?
– Спасибо, я войду. Тут довольно холодно.
Пендергаст проскользнул мимо человека в аккуратную гостиную с морскими картинками на стенах и холщовым ковром на полу.
– Минуточку, – запротестовал человек. – Я не…
– Абнер Нотт, верно? – произнес Пендергаст, усаживаясь в кресло перед горящим камином. – Я слышал про вас в городе.
– Я тоже про вас знаю, – сказал Нотт, обшаривая Пендергаста маленькими свинячьими глазками. – Вы тот фэбээровец, который был в городе в прошлом месяце.
– Как умно, что вы меня узнали. Если вы еще будете так добры и ответите на несколько вопросов, я не займу больше минуты-другой вашего времени.
Нотт подошел к креслу напротив Пендергаста, но не стал садиться. Он сложил руки на груди и уставился на непрошеного гостя.
– Насколько я понимаю, у вас есть три коттеджа здесь, на Дюн-роуд, и вы сдаете их в аренду.
Пендергаст узнал об этом и много еще о чем, расспрашивая жителей города. Еще ему стало ясно, что местные не испытывают ни малейшей симпатии к Абнеру Нотту. Он считался скаредным и невоспитанным, и градус неуважения к нему упал так же низко, как и к Р. Дж. Мейфилду, взявшемуся за разрушение «Капитана Гуля», – застройщику, чьи дешевые, убогие кондоминиумы быстро становились чумой Кейп-Энн и мысов поменьше к северу.
– У меня три коттеджа. Это не секрет. Два унаследовал от родителей, а третий построил сам на клочке соседней земли.
– Спасибо. Еще, насколько я понимаю, в течение октября два коттеджа пустовали – и неудивительно, ведь сезон закончился, – но третий был занят. Он был занят всего недели две, что необычно, поскольку вы сдаете ваши коттеджи, как правило, помесячно.
– Кто это тут обо мне разговорился?
Пендергаст пожал плечами:
– Вы же понимаете, что в таком маленьком городке, как Эксмут, трудно что-то сохранить в тайне. Как бы то ни было, меня интересует этот ваш временный житель. Расскажите мне о нем.
По мере того как Пендергаст говорил, настроение Нотта становилось все более агрессивным.
– Нет, я ничего вам не могу о нем рассказать.
– Почему?
– Потому что у моих съемщиков есть свои интересы и я не хочу о них распространяться. В особенности перед вами.
Пендергаст удивленно посмотрел на него:
– Передо мной?
– Да. С вашим появлением в городе и начались все эти неприятности.
– Правда?
– Ну, так я это вижу. Тогда видел и теперь так вижу. Поэтому, если у вас все, я любезно попрошу вас освободить мой дом и мой участок. Если у вас нет ордера.
Человек ждал, скрестив на груди руки.
– Мистер Нотт, – сказал Пендергаст после паузы. – Странно, что вы упомянули ордер. Вам это, может быть, неизвестно, но мое неожиданное исчезновение из Эксмута привело к довольно крупной операции ФБР. После того, что мне стало известно сегодня, я могу получить такой ордер всего в течение сорока восьми часов.
Выражение лица Нотта стало, мягко говоря, еще более агрессивным.
– Убирайтесь!
Пендергасту понадобилось несколько секунд, чтобы переварить это.
– Дверь там!
Но Пендергаст и не подумал вставать:
– Значит, вы отказываетесь отвечать на мои вопросы без ордера?
– Разве я уже не сказал?
– Да, сказали. Еще вы сказали, что я – причина всех неприятностей в городе. – И Пендергаст посмотрел прямо в глаза коротышке, стоящему перед ним. – Но неприятности на этом не кончились, верно?
Нотт нахмурился:
– Это вы о чем?
– О застройщике Р. Дж. Мейфилде. Большинство горожан не рады тому, что он собирается настроить тут кондоминиумов, снести гостиницу, а вместо нее поставить какую-то уродину.
– Мне это совершенно неинтересно, – сказал Нотт.
– Но есть и такие, кто думает иначе, – те, кто горит желанием продать землю Мейфилду. Вторая очередь Эксмутской портовой деревни – она, конечно, пока на этапе проектирования – займет некоторую часть побережья к югу от старой гостиницы.
Нотт молчал.
– А на этой земле стоят и ваши коттеджи. Похоже, мистер Нотт, что вы заработаете на этом проекте неплохие деньги, – вам повезло по сравнению с остальным городом, который получает куда как меньше.
– Ну и что? – окрысился Нотт. – Человек имеет право зарабатывать деньги.
– Просто ходят всякие досужие разговоры, что ваша часть побережья за последний век была подточена отступающими грунтовыми водами, то есть в любую минуту в любом месте может случиться провал. Могу поспорить, вы об этом не сообщаете своим арендаторам, верно?
– Обычные слухи, – возразил Нотт.
Пендергаст вытащил из кармана конверт:
– Геолог из университета Тафтса, подготовивший этот доклад еще в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году… Это тоже был слух? И вот я думаю, что случится, если эта бумага попадет в руки Мейфилда? Скажем, прямо сегодня?
У Нотта отвисла челюсть.
– Вы…
– Он так или иначе узнает об этом: геосъемка, инженерные исследования и все такое. Но от меня он может узнать об этом до заключения контракта с вами. – Пендергаст покачал головой. – И тогда, мистер Нотт, ваша удача уплывет от вас. И очень быстро. – Он помолчал. – Понимаете, между нами, я бы предпочел не ждать сорок восемь часов до получения ордера.
Наступило долгое леденящее молчание.
– Что вы хотите узнать? – спросил Нотт очень тихо.
Пендергаст откинулся на спинку кресла, неторопливо устроился поудобнее, вытащил блокнот и полистал странички в поисках пустой.
– Когда ваш арендатор въехал в коттедж?
– Через три-четыре дня после вашего приезда в город.
– Он просил сдать ему какой-то конкретный коттедж?
– Да. Тот, из которого открывается наилучший вид на Костедробильные камни.
– И когда он уехал?
– На следующий день после… – Нотт резко оборвал себя, и его губы несколько секунд двигались, не производя ни звука. – На следующий день после того, как тут все пошло к чертовой матери, – договорил он, опустив глаза.
– Это он? – Пендергаст показал ему полицейскую фотографию Диогена.
– Нет.
– Посмотрите внимательнее.
Нотт наклонился над фотографией, прищурился:
– Нет, на него это не похоже.
Пендергаст не удивился.
– Этот арендатор, он вам не говорил, какова цель его приезда?
– Не знаю. Вам лучше спросить у его подружки.
– Подружки?
– Той, что жила с ним.
Пендергаста вдруг охватило ужасное чувство. Неужели?.. Нет, это было невозможно; он должен взять себя в руки.
– Не могли бы вы описать эту женщину?
– Блондинка. Молодая. Невысокая. Спортивного вида.
– Что вы можете сказать про нее?
– Нашла себе пару работ в городе. А потом оба внезапно съехали.
– И что это была за работа?
– Официанткой в «Штурманской рубке». А еще она подрабатывала в этом туристическом магазине, «Вкус Эксмута».
Пендергаст на мгновение замер. Он видел эту женщину, даже неплохо разглядел. Она не раз обслуживала его в гостинице. Значит, у Диогена была сообщница… помощница… ассистентка? Такое ему прежде не приходило в голову.
Нотт раздраженно поерзал, и это вернуло Пендергаста к реальности.
– Что-нибудь еще? – спросил хозяин дома.
– Только одно. Я хочу провести час или два в том коттедже, который они арендовали. Один, и чтобы мне никто не мешал.
Нотт не шелохнулся, и Пендергаст вытянул руку ладонью вверх в ожидании ключа.
– Спасибо, – сказал он. – Вы были очень любезны.

43

Констанс поднялась перед рассветом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как вспыхнуло над далеким горизонтом солнце и поползло наверх в голубое небо. Она спала с открытыми окнами, а ночь стояла прохладная. Констанс скинула с себя ночную рубашку, чтобы телом ощутить солнце, его тепло, его дружелюбие. Потом повернулась и направилась в ванную, просторную и белую, со старомодной, отдельно стоящей ванной и душем. Она открыла воду, чтобы наполнить ванну, и вернулась в спальню. К ее разочарованию, внутривенная инъекция не принесла никаких результатов. Но Диоген предупредил ее, что придется подождать день-другой, прежде чем проявится эффект, и, по его словам, эффект будет очень заметным, оздоровительным и энергетическим.
Когда Констанс вышла из ванны, до нее донесся аромат кофе. Она спустилась по задней лестнице, которая кончалась коротким коридором, ведущим в оранжерею. Несколько десятков шагов – и она оказалась в кухне. Диоген сидел за столом в уголке для завтрака, перед эркерным окном, выходящим в сад. Его стройная фигура была облачена в элегантный шелковый халат, рыжеватые волосы зачесаны назад, он выглядел свежим, аккуратным, уверенным в себе и привлекательным. Сходство с его покойным братом было очевидным. Разноцветные глаза прибавляли ему какой-то лихости. И опять Констанс посетило неясное ощущение, словно она попала на другую планету.
– Что ты хочешь на завтрак? – спросил Диоген.
– У тебя есть копченый лосось?
– Конечно.
– Тогда, если это не слишком хлопотно, лосось, два яйца всмятку, бекон и тост.
– Хороший завтрак. Одобряю. Какой кофе?
– Эспрессо, спасибо.
Он принес ей маленькую чашку и встал к плите, пока она пила кофе. Вскоре перед Констанс стоял заказанный завтрак, и себе Диоген приготовил такой же. Ели молча. Диоген принадлежал к тому редкому типу людей, которых не беспокоит и не тревожит долгое молчание. Констанс была благодарна ему за это. Болтуна она бы не вынесла.
Наконец Диоген поставил пустую чашку:
– А теперь – экскурсия?
Он встал, взял Констанс за руку и повел на заднюю веранду, а дальше вниз по лестнице на белый песок. Тропинка, с обеих сторон обрамленная цветочными клумбами, петляла, огибая живописную палапу, наружный очаг, каменное патио со старым кирпичным грилем и комплектом видавшей виды тиковой мебели. Дальше тропинка уходила в платановую рощу и заканчивалась длинным белым пляжем. Сквозь листву виднелся коттедж Гурумарры. Солнце поблескивало в воде, с шелестом накатывающей на берег.
Диоген погрузился в молчание, но его легкий шаг и изящные движения говорили Констанс, насколько драгоценно для него это место. Она же чувствовала себя неловко в длинном старомодном платье.
Песчаная полоса вдоль берега упиралась в непроходимые мангровые заросли, и тропинка сворачивала внутрь острова, петляла по невысокому песчаному подъему, потом спускалась, перевалив через вершину, за которой Констанс неожиданно увидела совершенно необычное сооружение, спрятанное за крутым склоном, откуда открывался вид на берег и на залив. Оно было выстроено из старого темного мрамора и выглядело как небольшой круглый древнегреческий храм, с той разницей, что между колоннами находились высокие окна со сложным переплетом, каждое стекло в котором имело таинственный темно-серый, почти черный цвет.
Зрелище было настолько неожиданным, что Констанс непроизвольно остановилась.
– Идем, – тихо произнес Диоген и повел ее вокруг сооружения.
Взявшись за бронзовую ручку высокой двери, он потянул ее на себя, и дверь с шорохом открылась. Диоген завел Констанс внутрь и закрыл дверь.
Констанс была ошеломлена. Все вокруг оказалось чрезвычайно простым: черный мраморный пол, серые мраморные колонны, куполообразная крыша. Но окна с их переплетами и необычное освещение придавали помещению нездешний вид. Стекла были из какого-то закопченного стеклянистого материала, начиненного или пронизанного мириадами маленьких блесток, переливавшихся по мере перемещения наблюдателя. Свет, который проникал через них, был сильно ослабленным, отчего все внутри становилось абсолютно бесцветным. И когда Констанс посмотрела на Диогена, на его восторженное лицо, она увидела, что он, как и она сама, окрашен только в черно-белые тона, что все краски выжаты из воздуха. Это было совершенно необыкновенное явление. Но вместо того чтобы встревожиться, она подумала о том, как это безмятежно и возвышенно, словно все излишества, все украшения, вся вульгарная нарядность были убраны и осталась только простота и истина. Храм был пуст, если не считать дивана черной кожи, стоявшего чуть в стороне от центра.
Они провели в молчании несколько минут, и наконец Диоген заговорил. Хотя на самом деле не заговорил, а начал тихо напевать мелодию, в которой Констанс узнала начальные такты Пассакалии и фуги до минор Баха. Диоген подражал основному голосу органа, затем переключился на второй и на третий голос, и храм начал наполняться звуками, которые накладывались один на другой, слой на слой, создавая полифоническое чудо многочисленных отзвуков эха.
Он замолчал, но звук продолжался еще несколько секунд, а потом постепенно умер.
Диоген повернулся к Констанс, и она заметила влажный блеск в его мертвом глазу.
– Здесь, – сказал он, – я забываю о себе и обо всем на свете. Это мое место медитации.
– Это нечто необыкновенное. В такую игру света просто невозможно поверить.
– Да. Понимаешь, Констанс, самый большой ужас моей жизни в том, что я вижу только черно-белый мир. Мне отказано в способности видеть цвет после… того События.
Она наклонила голову. Она знала, что под «Событием» подразумевается трагический случай из его детства, после которого он остался слепым на один глаз… помимо всего прочего.
– Я цеплялся за память о свете. Но когда я вхожу сюда, в этот черно-белый мирок, я каким-то образом вижу цвет, которого мне так отчаянно не хватает. Я вижу, практически боковым зрением, эфемерные вспышки цвета.
– Но как?
Диоген раскинул руки:
– Эти окна – отполированные и отшлифованные плиты минерала, который называется обсидиан. Разновидность вулканического стекла. У обсидиана во взаимодействии со светом проявляются некоторые уникальные свойства. Я когда-то проводил специальные и тщательные исследования воздействия света и звука на человеческое тело, и здесь ты видишь один из результатов моих исследований.
Констанс снова огляделась. Утреннее солнце лило свои лучи на одну из сторон храма, свет, рассеиваясь, становился холодным и серым и, казалось, поступал отовсюду и в то же время ниоткуда. Противоположная сторона храма была темной, но не черной. В помещении не было ни чистой черноты, ни чистой белизны – только различные и бесчисленные оттенки серого.
– Итак, это твоя обсидиановая комната.
– Обсидиановая комната… да, можно и так сказать. Да-да, вполне можно так назвать.
– А как ты называешь это?
– Мой толос.
– Толос. Греческий храм круглой формы.
– Именно так. У моего храма пропорции малого толоса в Дельфах.
Он замолчал. Констанс наслаждалась, впитывая в себя эту необыкновенную безмятежность, прекрасную простоту пространства. Стояла тишина, и Констанс почувствовала, что впадает в некое особое забытье, в похожее на сон состояние пустоты, где все чувства растворяются.
– Идем.
Она глубоко вздохнула, возвращаясь к реальности, и через мгновение поняла, что стоит под открытым небом, моргая на ярком солнце, ошеломленная захлестнувшей ее волной цвета.
– Продолжим экскурсию?
Констанс посмотрела на него:
– Я… я как-то немного растерялась. Я бы хотела вернуться в библиотеку и отдохнуть. Позже, если ты не возражаешь, я предпочла бы осмотреть все сама.
– Конечно, – сказал Диоген, раскинув руки. – Этот остров твой, моя дорогая.

44

Диоген отдыхал в гостиной второго этажа, когда услышал, что Констанс тихонько спускается по задней лестнице, открывает дверь и идет по веранде. Двигалась она очень тихо, но Диоген, с его неестественно обостренным слухом, мог отслеживать ее передвижения по одному звуку. Он поднялся, посмотрел в окно и спустя несколько секунд увидел, что она идет по тропинке к южной оконечности острова.
Он понял, что она в каком-то смысле похожа на дикое животное, может быть на тигра или мустанга. Приручать такое животное нужно с бесконечным терпением, мягкостью и добротой. И так же как при приручении тигра дрессировщиком, принуждение может обернуться катастрофой. Его все еще удивляло, что он сумел завоевать ее, по крайней мере частично, выманить из особняка Пендергаста, в котором она прожила почти всю свою долгую жизнь, и доставить ее сюда. Воплощались в жизнь самые его сокровенные мечты, самые драгоценные фантазии. Но приручение, конечно, еще не состоялось. Теперь настало самое щекотливое время – период, когда животное может взбрыкнуть при малейшем неправильном шаге.
Когда имеешь дело с дикими животными, самое главное – предоставлять им свободу. Никогда не загонять в угол или клетку. Приручение должно проводиться изнутри, а не снаружи. Констанс по доброй воле сплетет собственные узы и наденет их на себя – только так у него может что-то получиться. В конце концов, у него есть основная приманка – эликсир. Когда Констанс почувствует его омолаживающее воздействие, тогда, надо надеяться, и наступит поворотный момент.
Теперь, когда ее не было в доме, Диоген обратил внимание на поднос, принесенный Гурумаррой. На подносе лежало единственное письмо, поступившее в абонентский ящик почтового отделения в Ки-Уэсте. Диоген взял перламутровый канцелярский нож, аккуратно вскрыл большой конверт службы переадресации и вытащил из него меньший конверт. Вскрыл и его и извлек оттуда лист дешевой бумаги. Письмо было написано мелкими, четкими остроконечными буквами. К радости Диогена, там не было ни приветствия в начале, ни подписи в конце, ни обратного адреса, но он прекрасно знал отправителя.

Мною сделано для Вас все. Абсолютно все. И все прошло так, как было спланировано. Вы можете ничуть не беспокоиться по поводу того поручения, которое Вы мне дали, поскольку мне удалось добиться всего, о чем Вы просили, и не оставить никаких концов. Просто была проявлена бо́льшая твердость, чем Вы санкционировали, только и всего. Подробности сообщу при встрече, которая, надеюсь, состоится так скоро, как Вам позволят обстоятельства.
Где? Когда? Мне так не терпится рассказать Вам все. Пожалуйста, дайте мне знать, когда мы можем встретиться.

Диоген дважды прочел письмо и нахмурился. Докучливый тон письма досаждал ему, и беспокойство, которое он испытывал вот уже некоторое время, только усилилось. Он поднялся, подошел к небольшому очагу, разорвал письмо и конверт на части, чиркнул спичкой и поднес ее к бумаге. Потом стоял и смотрел, как корежатся и сгорают обрывки. Когда письмо догорело до конца, он взял кочергу и размешал пепел, затем размешал еще раз.

Констанс неторопливо шла песчаной тропинкой по мангровым зарослям, которые наконец расступились, и перед ней открылась поляна на южной оконечности острова. Давно остался позади «коттедж садовника» – бунгало мистера Гурумарры, втиснутое в рощицу песчаных сосен. Полянка в обрамлении невысоких дюн и пальмовых деревьев была прекрасна, она заканчивалась полосой белого песка перед водой, омывающей округлый выступ на южной оконечности острова. Среди колышущейся травы возвышались какие-то сооружения, разбросанные вокруг полумертвой бурсеры с толстенными ветками.
Это были старые викторианские дворовые постройки красного кирпича, обветшавшие и разрушающиеся. Из одной торчала труба высотой около двадцати футов, оплетенная плющом. Охваченная любопытством, Констанс пошла по тропинке к постройкам. Первое и самое больше сооружение – то, что с трубой, – было отмечено старой вывеской на кирпичном фасаде, настолько выцветшей, что Констанс смогла разобрать только слово «DYNAMO». Она подошла к разбитому окну, заглянула – изнутри через разбитую дверь с громким шумом выпорхнула стайка ласточек. Внутри виднелись останки каких-то устройств, оплетенных плющом. Она поняла, что здесь, вероятно, прежде находился генератор, теперь давно заброшенный. За развалинами стояли три ряда новехоньких солнечных батарей, а рядом – новое здание без окон и с металлической дверью.
Из любопытства Констанс подошла и подергала ручку; дверь оказалась не заперта, и она открыла ее. Внутри была одна комната, заполненная рядами аккумуляторов и путаницей проводов, – новый источник энергии острова.
Констанс вышла и закрыла за собой дверь. Поблизости стояло еще одно маленькое кирпичное сооружение, очень старое, с дверью, обшитой зеленой медью. Лестница под наклонной крышей вела вниз, а дверь внизу вела, по всей видимости, в какое-то подземное помещение. Констанс подошла посмотреть. На двери краской было написано слово «ЦИСТЕРНА». Она попробовала ручку – дверь оказалась заперта.
Она приложила ухо к замочной скважине и прислушалась: до нее донеслось слабое гудение какого-то оборудования и далекое журчание воды.
Констанс пошла дальше, до стрелки острова. Здесь два великолепных пляжа встречались, образуя длинный песчаный выступ, уходящий в бирюзу воды. Утомленная прогулкой, Констанс чувствовала необычную апатию. Освежающее погружение в воду, возможно, вернет ее к жизни. Она огляделась. Вокруг, конечно, никого не было, а дом находился на другой стороне острова, невидимый отсюда за мангровой рощей, над которой торчала только башня. Лодок на воде она тоже не видела.
Все складывалось так, что море до самого горизонта было ее собственной ванной.
Почувствовав прилив независимости, Констанс сняла туфли, расстегнула платье, сняла его и через мгновение, обнаженная, попробовала пальцами ног воду. Еще раз украдкой огляделась и вошла в нее. Констанс пришлось пройти немало, прежде чем она достигла глубины, достаточной для погружения. Констанс легла на спину, уставилась в голубое небо и попыталась успокоиться и просто существовать, без всяких мыслей, недобрых предчувствий, страхов, вздорного внутреннего голоса.

В башне главного дома Диоген разглядывал через зрительную трубу ее белую фигуру, плавающую в бирюзовой воде. Его дыхание участилось, сердце забилось сильнее, и ему стоило больших усилий оторваться от окуляра.

45

Центр специальных операций занимал почти целый этаж здания на Федерал-плаза. Это был беспорядочный лабиринт стекла и хрома, освещенный холодной флуоресцентной голубизной, заполненный столами с бесчисленными компьютерами, мониторами, экранами спутникового слежения, плоскими дисплеями всех размеров, терминалами контроля беспилотников «предатор» и «рипер», комнатами отдыха, в которых агенты планировали операции; секретными агентами, прослушивающими спутниковые коммуникации или просеивающими терабайты информации в электронной почте, и федеральными ботаниками, разбирающими сотовые телефоны или применяющими алгоритмы дешифровки на конфискованных ноутбуках. Повсюду стоял тихий гул: попискивала электроника, шептались серверы, переговаривались десятки людей. Большая часть активности в настоящий момент была сосредоточена на одном: на обработке огромных массивов информации с целью обнаружения Диогена Пендергаста.
В комнате со стеклянными стенами в одном из углов центра, за закрытой стеклянной дверью сидели у стола для совещаний Пендергаст и Говард Лонгстрит. Генератор белого шума маскировал их разговор от проходящих мимо. Хотя эта комната служила одним из многочисленных вспомогательных кабинетов на Федерал-плаза, здесь находились только два ноутбука, телефон на столе и монитор на стене.
– Ваша поездка в Эксмут оказалась полезной, – говорил Лонгстрит Пендергасту. – Благодаря этому домовладельцу мы идентифицировали Диогена и его спутницу.
– Я бы не придавал особого значения этой ипостаси Диогена, – возразил Пендергаст. – Я считаю, у него два типа лиц – долгосрочные «аватары» вроде Хьюго Мензиса, которые он тщательно культивирует и предъявляет властям, и бросовые – вроде того, под которым он останавливался в эксмутском коттедже и арендовал самолет, в погоню за которым, как я предполагаю, и пустился мой помощник Проктор. Вести расследование по этим именам не имеет смысла. Нас должны интересовать долгосрочные личности. Я не могу сказать, сколько у него их, но после того, как он потерял ипостась Мензиса, и после того, что случилось на Стромболи, не думаю, что у него осталось много. В настоящий момент вести двойную, тройную или четверную жизнь для него, вероятно, обременительно.
– Что ж, – сказал Лонгстрит, – зато его помощница проходит без всяких вопросительных знаков. Флавия Грейлинг – это ее настоящее имя. У нее долгая и пугающая биография. С ней хотели бы поговорить как минимум два правоохранительных агентства. Забавно, что в Эксмуте она пользовалась своим настоящим именем.
– Это говорит об определенном пренебрежении к властям.
– Согласен.
Лонгстрит постучал по клавишам и вывел на экран изображение молодой женщины, блондинки с холодными голубыми глазами и высокими скулами. Фотография была явно полицейская и, судя по метровому ростомеру, была сделана в какой-то другой стране.
– Вот она, – сказал Лонгстрит, показывая на изображение. – В один из тех редких случаев, когда ее удалось задержать. – Он уставился на экран компьютера. – Родилась двадцать четыре года назад в Кейптауне, ЮАР. Когда ей было восемь лет, оба ее родителя были забиты до смерти, согласно заключению коронера, крикетной битой. Орудие так и не нашли, и преступление было квалифицировано как вторжение в дом. Висяк. После их смерти она сменила несколько домов, нигде не задерживаясь более нескольких месяцев. Приемные родители отказывались от нее, объясняя это страхом перед физическим насилием. В конечном счете опеку над ней взяло государство. Согласно отчетам социальных работников, которые разговаривали с ней, в детском возрасте она стала жертвой сексуального насилия со стороны отца. Ее описывали как неадекватную, коварную, замкнутую, склонную к насилию и увлекающуюся боевыми искусствами и оружием, в особенности ножами, покупными или самодельными, их часто у нее отбирали.
Лонгстрит прокрутил страницу на экране.
– Это было незадолго до того, как ее перевели из сиротского приюта в исправительное заведение для малолетних. За время ее пребывания там произошло несколько случаев насилия, один раз она чуть не до смерти избила соседку по комнате. В конечном счете, когда ей исполнилось пятнадцать, было подано прошение о переводе ее в тюрьму строгого режима, несмотря на возраст. Персонал заведения для малолетних просто с ней не справлялся. Но прежде чем ее надежно упрятали, она бежала – вонзила авторучку в глаз психологу и этим убила его.
Несколько секунд он просматривал данные на экране.
– Ее пытались поймать, но она оказалась изворотливой. Оставляла за собой шлейф преступлений и насилия. Она разбудила ненависть в мужчинах: одна из ее излюбленных тактик состояла в том, чтобы зайти в захудалый район и там спровоцировать какого-нибудь мужчину на приставание или попытку изнасиловать ее, в ответ она его кастрировала и засовывала отрезанные гениталии ему в рот.
– Очаровательно, – пробормотал Пендергаст.
– Ей было около шестнадцати, когда она отправилась в Японию, где связалась с бандой якудза. После нескольких бандитских разборок, до сих пор не расследованных токийской полицией, она переместилась в китайский Кантон, где поступила в одну из городских триад. По данным нашей разведки, природная склонность к насилию способствовала ее быстрой карьере. Почти мгновенно она повысилась с «49», то есть рядового члена триады, до «426», что означает «красный шест», то есть командир боевиков, специализация которого состоит в планировании и осуществлении силовых операций. В двадцать один год ее ожидало дальнейшее повышение в организации, но тут что-то случилось, мы не знаем что, и она из Китая перебралась в Штаты.
Лонгстрит отвернулся от экрана.
– В последующие годы она обосновалась у нас, хотя, похоже, несколько раз выезжала из страны в Европу. Судя по предположительно совершенным ею преступлениям, она является чрезвычайно эффективным социопатом, убивает и калечит главным образом ради собственного удовольствия. У нее удивительная способность прятаться на виду и на каждом повороте ускользать от властей. Эти полицейские фотографии – единственное, что у нас есть, они сделаны в Амстердаме. На следующий день она бежала.
– Идеальная сообщница для Диогена, – заметил Пендергаст.
– Именно. – Лонгстрит вздохнул. – То, что мы идентифицировали Грейлинг, – это, несомненно, удача, но, учитывая ее былые способности уходить от полиции, я вовсе не уверен, что мы добьемся прогресса. – Он посмотрел на Пендергаста. – Я полагаю, вы с особым тщанием обыскали коттедж, где они останавливались?
– Да.
– И?..
– Они все аккуратно вычистили.
Лонгстрит потянулся, провел рукой по своим длинным волосам стального цвета:
– Мы все равно пошлем туда бригаду криминалистов.
– Вряд ли они найдут что-нибудь большее, чем это.
Пендергаст извлек из кармана пластиковый пакетик с маленьким клочком бледно-голубой бумаги внутри и протянул Лонгстриту.
Лонгстрит взял пакетик:
– Интересно.
– Он попал в щелку между половыми досками у вентиляционной решетки, – пояснил Пендергаст, пока Лонгстрит крутил пакетик в руке. – Это обрывок кассового чека на ювелирное изделие – золотое кольцо с редким драгоценным камнем танзанитом. Я предполагаю, что это подарок Диогена Флавии в качестве вознаграждения за хорошо проделанную работу.
– Значит, если повезет, мы можем использовать эту ниточку, чтобы проследить сделанную покупку до Диогена, – сказал Лонгстрит. – Если бы только знать, где было куплено это кольцо. Жаль, что название магазина оторвано.
– Но мы знаем, что это за магазин. Этим цветом пользуется только одна компания – это их лицо, которое они предъявляют миру.
Лонгстрит снова посмотрел на обрывок чека. А потом на его лице появилась тихая торжествующая улыбка.

46

Диоген принес в библиотеку серебряное ведерко со льдом, бутылку шампанского и два бокала. Он поставил все это на приставной столик и обратился к Констанс, которая сидела за клавесином и лениво листала ноты.
– Ты не возражаешь, если я выпью бокал шампанского, пока ты будешь играть? – спросил он. – Если у тебя, конечно, есть настроение играть.
– Конечно, – ответила она, поворачиваясь к клавиатуре.
Диоген видел, какие ноты стоят на подставке: прелюдии из «L’Art de toucher» Франсуа Куперена. Открыв бутылку, он наполнил бокал и опустился в кресло.
Он был озабочен, более чем озабочен. Этим утром Констанс поднялась в десять, что показалось ему довольно поздним подъемом, хотя, с другой стороны, некоторые люди спят очень долго. Вчера за обедом она ела очень мало, а сегодня почти не прикоснулась к великолепному завтраку, который он приготовил для нее. Прошло почти сорок восемь часов после внутривенного вливания, и эффект эликсира должен был уже проявиться, сильно проявиться. Конечно, такая жизнь была для Констанс в новинку, и следовало ожидать, что она должна пройти определенный период акклиматизации. То, что отмечал Диоген, вполне могло быть эмоциональными, а не физическими признаками. Возможно, у Констанс тоже закрадывались какие-то сомнения.
Одолеваемый этими мыслями, он услышал начальные звуки Первой прелюдии до мажор, неторопливые и величественные. С технической точки зрения эта музыка не была сложной. Пальцы Констанс перемещались по клавишам, и насыщенный низкий звук клавесина наполнял уютную комнату, но внезапно исполнение стало неуверенным, сбивчивым. Диоген поморщился, когда она взяла не ту ноту, потом еще одну… Констанс перестала играть.
– Извини, – сказала она. – Не могу сосредоточиться.
Диоген сделал над собой усилие, чтобы скрыть смятение, даже панику, захлестнувшую его. Он поставил бокал, поднялся с кресла, подошел к Констанс и взял ее за руку. Рука у нее была теплая – слишком теплая – и сухая. Лицо побледнело, под глазами проступили темные круги.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он небрежным тоном.
– Прекрасно, спасибо, – последовал резкий ответ. – Что-то мне расхотелось играть.
– Да-да, конечно. Шампанское?
– Не сегодня. – Она отняла свою руку.
Диоген задумался на мгновение.
– Констанс, пожалуйста, удели мне минутку перед обедом. Мне нужно провести рутинную проверку крови, ведь эликсир находится в твоей крови два дня.
– Я уже достаточно обколота, спасибо.
«На мой вкус, абсолютно недостаточно», – подумал Диоген, но тут же изгнал эту презренную мысль из головы.
– Но, дорогая, это необходимая часть процесса.
– Почему? Ты не говорил мне об этом прежде.
– Не говорил? Извини, бога ради. Это вполне стандартная процедура, я тебя уверяю. Рутинная проверка после внутривенных вливаний.
– А что может быть не так?
– Ничего, моя дорогая, ничего! Просто медицинская предосторожность. Так ты не возражаешь? Давай быстрее покончим с этим.
Она откинула волосы с глаз:
– Хорошо. Только, пожалуйста, быстрее.
Она начала закатывать рукав. Диоген подошел к шкафу с принадлежностями для внутривенных инъекций, взял устройство для забора крови и вернулся. Он положил на приставной столик стерильную подложку, поместил на нее белую руку Констанс, наложил жгут, постучал по венам, вставил самую крупную иглу вакутейнера и забрал тридцать миллилитров.
– Тебе и в самом деле нужно столько крови? Тут достаточно, чтобы вампир поперхнулся.
– Все по стандарту.
Он забрал гораздо больше крови, чем забирают обычно, но для работы ему требовалось много.
Диоген быстро извлек иглу, приложил ватный тампон и согнул руку Констанс в локте.
– Готово! – сказал он самым бодрым тоном, каким сумел.
Констанс раздраженно вздохнула:
– Пожалуй, я пойду в кровать пораньше. Чувствую себя опустошенной – в буквальном смысле.
– И не будешь обедать? Я готовлю brochettes d’agneau à la Grecque.
Раздраженное выражение на ее лице немного смягчилось.
– Извини. Звучит соблазнительно, но я не хочу есть.
– Ничего страшного. Увидимся наверху?
Прежнее выражение вернулось на ее лицо.
– Пожалуйста, не нависай  надо мной. Я сама справлюсь.
Она исчезла за дверью библиотеки, и мгновение спустя на лестнице послышались ее легкие шаги.
Он ждал, внимательно прислушиваясь к ее еле слышным движениям, к звуку текущей воды и к наступившей наконец тишине.
И тогда Диоген схватил пробирку с кровью и поспешил по темным коридорам к двери подвала, ведущей в его лабораторию. Теперь дурные предчувствия полностью завладели им. Он начал быстро работать с ее кровью: сделал общий и биохимический анализ, проверил кровь на содержание фибриногена, гемоглобина A1С, дегидроэпиандростерона, C-реактивного белка, тиреотропного гормона и эстрадиола.
В какой-то момент он обнаружил, что у него дрожат руки, и на мгновение остановился, закрыл глаза, сложил руки на коленях, попытался сконцентрироваться и прогнать всякие мысли. После этого он продолжил сосредоточенно работать. Нельзя было допустить ни малейшей ошибки.
Окончательный результат он получил после полуночи. Когда все цифры сложились в общую картину, Диогена снова начало трясти. Произошла катастрофа. Где он совершил ошибку? Но он уже знал ответ. В его распоряжении был материал только от одного трупа, поэтому ему пришлось срезать кое-какие углы и сделать несколько незначительных и абсолютно разумных допущений.
Но в медицине ничего и никогда не бывает просто. Ему следовало начать материалами от двух  трупов. Ошибка не была роковой, по крайней мере пока. Но ради Констанс он должен был решить эту проблему немедленно.

Когда над океаном забрезжил рассвет, Диоген тихо поднялся из подвала. Он ненадолго зашел в свои покои, надел утренний халат, намочил и расчесал волосы, похлопал себя по щекам, чтобы вернуть им цвет, и вернулся в кухню. К своему удивлению, он обнаружил Констанс у кофемашины.
– Ты сегодня рано, – сказал он с веселой улыбкой.
– Не могла уснуть.
Выглядела она соответственно. Круги под глазами, серый оттенок обычно белой кожи, чуть посиневшие жилы на шее и голых плечах, блеск пота, несмотря на прохладное утро… Диоген вовремя остановился и не спросил ее, как она себя чувствует.
– Моя дорогая, я надеюсь, ты не будешь возражать, но мне сегодня нужно побывать в Ки-Уэсте, купить тра́вы и оборудование для моей лаборатории. Меня не будет целый день, ночь и, возможно, часть завтрашнего дня. Ничего, если ты побудешь одна?
– Мне никогда не бывает лучше, чем в одиночестве.
– Мистер Гурумарра будет здесь, если тебе что-нибудь понадобится.
– Отлично.
Диоген на мгновение взял ее руку, развернулся и вышел.

47

Пендергаст вошел в огромный дом с фасадом, отделанным розовым гранитом, – главный магазин на Пятой авеню, принадлежащий «Тиффани энд компани». За вращающимися дверьми его ждала суета главного этажа, ярко освещенные выставочные стенды красного дерева, пропылесосенные ковры на полах, стены из мрамора с черными прожилками, сверкающие двери. Пендергаст остановился, всем своим видом демонстрируя замешательство, и тут же привлек внимание стройного и внимательного продавца.
– Чем могу вам помочь, сэр?
Пендергаст достал обрывок чека, найденный им между половыми досками в коттедже в Эксмуте:
– У меня вопрос об этом ювелирном изделии. Вот кассовый чек. Покупка была оплачена наличными.
Продавец посмотрел на него:
– А в чем ваш вопрос, сэр?
– Мой вопрос носит личный характер. Я бы хотел поговорить с человеком, наделенным административной властью и имеющим доступ к архиву продаж.
– Понимаете, большинство этих данных конфиденциальны…
– Сэр, пожалуйста , давайте оставим эту пустую болтовню. Проводите меня к администратору.
Продавец вытянулся в струнку, реагируя на ледяной аристократический тон Пендергаста:
– Да, сэр, мне только нужно узнать, свободна ли она в настоящий…
– Идем!
Устрашенный надлежащим образом продавец быстро повел Пендергаста по огромному залу к лифту, на котором они поднялись на этаж с многочисленными кабинетами. Подойдя к закрытой двери красного дерева, они остановились. На двери золотыми буквами с черной обводкой было написано имя и должность:

Барбара Маккормик
Старший вице-президент

Пендергаст внимательно присмотрелся к надписи. По едва заметным царапинкам на фоновом материале он понял, что фамилия Маккормик появилась недавно, а до этого на ее месте была другая.
– Позвольте мне узнать, свободна ли она… – сказал продавец.
Но Пендергаст уже повернул ручку двери.
– Постойте, сэр… вы не можете войти просто так!
Он шагнул внутрь, продавец попробовал было войти следом, но Пендергаст повернулся, упер твердую руку ему в грудь, вытолкнул из кабинета и закрыл перед ним дверь. Увидев защелку, он крутанул ее, затем повернулся к хозяйке кабинета. За большим старинным столом сидела женщина лет сорока и смотрела на него удивленным взглядом.
– Это что такое? – спросила она.
Пендергаст смотрел на нее несколько мгновений. Она была очень привлекательна: блондинка, хорошо сложенная, в брючном костюме и с роскошной, но при этом элегантной ниткой жемчуга на шее. Ее лицо выражало ярость и беспокойство. Продавец тихо, но неистово стучал кулаком в дверь, из-за которой приглушенно доносился его голос:
– Сэр, сэр, вы не имеете права врываться в кабинет таким образом! Миз Маккормик может быть занята! Миз Маккормик, миз Маккормик, можно я вызову службу безопасности?
– Отошлите его, – обратился Пендергаст к женщине.
– Кто вы такой и почему врываетесь сюда? И запираете мою дверь?! – Она потянулась к телефону.
Пендергаст слегка поклонился:
– Я просто клиент с крохотной проблемой, решить которую можете только вы, моя дорогая миз Маккормик. Прошу вас, пожалуйста, помогите. – Он одарил ее самой ослепительной из своих улыбок.
– Миз Маккормик! Миз Маккормик!
Маккормик встала, оглядела Пендергаста с ног до головы проницательным взглядом и подошла к двери.
– Все в порядке, – сказала она через деревянную панель. – Служба безопасности не понадобится. Я займусь клиентом. Можете идти.
После этого она вернулась к Пендергасту и обошла вокруг него, оглядывая с любопытством. Тревога исчезла с ее лица.
– И вас зовут?..
– Алоизий Ксингу Ленг Пендергаст.
Она подняла брови:
– Ну и имечко, мистер Пендергаст. Вы из Нового Орлеана?
– Превосходная догадка. Прошу вас, называйте меня Алоизий.
– Алоизий, – сказала она и вернулась за стол, но осталась стоять. – Значит, у вас маленькая проблема?
– Так и есть. – Он вытащил из кармана замусоленную бумажку. – Это кассовый чек на ювелирное изделие, купленное около пяти недель назад. Заплачено наличными. Мне необходимо знать имя человека, который расплатился.
– Как вам, конечно же, известно, это строго конфиденциальная информация. Мы – магазин ювелирных изделий. Представьте, что будут чувствовать наши клиенты, если любой сможет приходить к нам и узнавать имена покупателей!
– Я понимаю.
– А если он расплатился наличностью, то, возможно, имени его мы все равно не знаем.
– Это было кольцо, и, судя по чеку, он приносил его назад для подгонки.
– Да, в таком случае имя у нас есть. Но… как я уже сказала, мы не разглашаем сведений о наших клиентах.
– Вот почему я пришел к вам. Понимаете, моя жена изменила мне. Он купил ей кольцо. И я хочу знать, кто он.
Брови миз Маккормик взлетели вверх, а на губах заиграла легкая улыбка, выражающая одновременно удивление, злорадство и сочувствие.
– Ах, эта старая история. Такая старая, старая история.
– Я потрясен тем, что оказался в подобной ситуации. И просто не знаю, что еще мне делать. Может, дадите мне совет?
– Забудьте об этом имени. Разведитесь с ней. Не важно, с кем она спит. Просто избавьтесь от нее. Вот вам мой совет.
– Но… я ее люблю.
– Господи боже. Не будьте вы такой тряпкой. Вы ее любите? Да бросьте! В мире полно женщин, которых можно любить. И полно драгоценностей, чтобы этих женщин одаривать, – добавила она с улыбкой и подмигнула Пендергасту.
– Я становлюсь довольно наивным, когда дело касается таких вещей, – произнес он глубоко опечаленным голосом. – Похоже, я совсем не знаю женщин. И… и как это унизительно!
– Ну а я знаю женщин. Такой джентльмен, как вы, без труда найдет женщину, которая будет вас любить и лелеять. И по-моему, вы должны задать себе вопрос: зачем вам имя человека, который наставил вам рога? Если не он, то кто-нибудь другой. А возможно, были и другие. Мой вам совет: оставьте это.
– Для меня это вопрос самоуважения. Не знать, кто он, ничего не ведать, когда друзья вокруг все знают, – это стыдно. Мне нужно только имя, и ничего больше. И тогда я смогу… – Он оборвал себя, подался к ней и заговорил конфиденциальным шепотом: – Позвольте быть с вами откровенным.
– Да, конечно.
– Если бы я знал имя, то мог бы делать вид, что знал обо всем с самого начала. Только и всего. Я хочу… сохранить ту долю самоуважения, которая у меня осталась.
– Я понимаю. Да, понимаю. Насколько можно судить, вы человек богатый?
– Очень.
– И она хочет заполучить ваши деньги?
– Несомненно.
– Брачного контракта нет?
– Я был так молод и наивен. Ах, каким же я был идиотом!
Долгая пауза.
– Хорошо. Я вполне понимаю ваши чувства. Я сама пережила подобное унижение, когда друзья болтают у тебя за спиной и весь мир скрывает от тебя происходящее. И ты всегда  узнаешь последняя.
В ее голосе появилась горькая интонация.
Пендергаст поднял на нее взгляд:
– Я так рад, что вы меня понимаете. Для меня это имеет огромное значение… Барбара.
Он осторожно взял ее руку и легонько пожал.
Барбара Маккормик коротко рассмеялась и не сразу высвободила руку.
– А теперь, Алоизий, позвольте, я загляну в мой компьютер – что там есть. Но имейте в виду: вы не должны к нему приближаться. Держитесь от него подальше. И эту информацию вы получили не от меня.
Она взяла чек из его пальцев, села и застучала по клавиатуре с пулеметной скоростью.
– Ну вот. – Она оторвала листочек из блокнота на столе, написала на нем два слова и протянула Пендергасту.
Красивым школьным почерком было написано имя: «Моррис Крамер».
Ощущая на себе ее проницательный взгляд, Пендергаст изобразил ряд эмоций: потрясение, высокомерие, презрение.
– Так это он? Этот пройдоха? Маленький мерзавец. Мой сосед по комнате в Эксетере. Да, я должен был догадаться.
Барбара Маккормик протянула руку, и он вернул ей бумажку. Она смяла ее, бросила в корзинку для мусора и внимательно посмотрела на Пендергаста:
– Как я вам уже сказала, Алоизий, в мире полно женщин, достойных любви. – Она посмотрела на часы. – О, уже время второго завтрака. Тут есть очень милая чайная за углом. Не хотите присоединиться ко мне?
Пендергаст одарил ее еще одной улыбкой:
– С удовольствием.

48

При площади в три тысячи пятьсот квадратных футов номер люкс в отеле «Сетай» в Майами превосходил размерами большинство домов. Мало того что из его окон открывался великолепный вид на Атлантику, но здесь также имелся домашний кинотеатр, дорогие скульптуры, оригинальные картины маслом на стенах, превосходно оборудованная проходная кухня и ванные, отделанные черным гранитом. Но, в отличие от большинства пятизвездочных люксов, этот был обставлен с безукоризненным и изысканным вкусом – настоящая атака изящества и роскоши на человеческие чувства. Диоген надеялся, что это возымеет нужный эффект, потому что объект данной атаки в своей жизни не всегда имел возможность пользоваться изысканными вещами.
В настоящий момент объект сидел на просторном угловом диване в одной из двух гостиных люкса. Войдя с бокалом аперитива «Лилле блан» в каждой руке, Диоген одарил девушку самой дружеской из своих улыбок. Флавия Грейлинг встретила его взгляд. На ней были драные джинсы и футболка, а также поясная сумка, с которой Флавия никогда не расставалась. Она не ответила на его улыбку. На ее лице застыло выражение, которое он никак не мог прочитать: неуверенность, смешанная с надеждой, любопытство… и что-то граничащее с яростью.
– Вот твой аперитив, – сказал он, ставя бокалы на столик перед диваном. – Итак, это был последний пункт в твоей повестке?
Флавия не прикоснулась к бокалу:
– Да. Я отправила тебе эту записку через службу переадресации, потом покинула Намибию и зайцем проникла на борт сухогруза, направлявшегося в Сьерра-Леоне, а там нашла себе безопасное место. Предпринятые тобой усилия по приобретению билета на самолет до Майами принесли результат вчера.
– Отлично. – Диоген отхлебнул аперитив. На время своего пребывания в отеле «Сетай» он принял личину Петру Лупея с его обаятельными европейскими манерами, чисто выбритым лицом без всяких шрамов, сшитым на заказ изысканным костюмом, слабыми следами неопознаваемого акцента и одной контактной линзой, скрывающей дефект его молочно-голубого глаза. – Но я должен спросить: так ли необходимо было убивать этого владельца салона проката, мистера…
– Керонду.
– Да. Керонду. Стоило ли применять к нему такой радикальный способ? Я имею в виду – с учетом всех обстоятельств.
– Это было абсолютно необходимо. Он отклонился от сценария. Твоего сценария. Вместо того чтобы вести бизнес так, будто ничего не случилось, он бросил салон, а в нем оставил кровавое месиво. Это заинтересовало полицию, а ты говорил, что тебе это нужно меньше всего.
– Это верно.
– Мы не оставили никаких следов. Керонда был единственной ниточкой. Он запаниковал и рано или поздно начал бы говорить. Я подумала, что тебе этого не хотелось бы. Или я ошибалась?
Сказав это, она взглянула на него с каким-то пронзительным выражением. Диоген невольно почувствовал тревогу. Флавия умела так смотреть на людей, что человек чуть ли не физически ощущал укол одного из ее многочисленных ножей. Он видел, как она буравила таким взглядом других, видел, какое воздействие это на них оказывало. Ему не понравилось, когда она так же посмотрела на него.
– Нет, конечно, – поспешил сказать он. – Ты сделала то, что требовалось.
Вот еще одна причина, подумал Диоген, по которой он раз и навсегда должен избавиться от этой девицы. Он слишком хорошо почувствовал эту тягу в ней – тягу к убийству ради чистого удовольствия убивать.
– Я тебе благодарен, – сказал он самым дружеским тоном. – Моя глубочайшая и самая искренняя признательность.
Выражение лица Флавии смягчилось. И только теперь она сделала глоток «Лилле», поставила бокал и подобрала под себя ноги движением, которое у нее могло сойти за женственное.
– И что теперь? Знаешь, в Эксмуте мне по-настоящему понравилось. Ничуть не похоже на другие твои поручения – у нас была масса свободного времени. Времени, чтобы узнать друг друга. Ты не похож ни на одного из тех, кого я знаю. Я думаю, ты понимаешь меня, понимаешь, почему я делаю то, что делаю. И я думаю, ты меня не боишься.
– Ни капли, моя дорогая Флавия. И ты права – мы прекрасно понимаем друг друга.
Она разрумянилась:
– Ты даже не представляешь, насколько это важно для меня. Потому что это значит… ну, что ты похож на меня, Питер. То, как ты думаешь, то, что тебе нравится… вроде того, что случилось с этим слугой в Брюсселе в прошлом году! Помнишь, как он попытался тебя шантажировать? Именно тебя, из всех людей в мире! – Она рассмеялась и сделала еще глоток из бокала.
Диоген припомнил слугу из Брюсселя, но без того энтузиазма, который выказывала Флавия. Он скрыл это за снисходительной улыбкой.
– Так что у нас на очереди, босс? – Последнее слово Флавия произнесла с иронической интонацией.
– Отличный вопрос. И именно поэтому я и попросил тебя приехать сюда. Как я уже сказал, работа выполнена тобой мастерски. О лучшем или более совершенном я и не мечтал. И в результате в данный момент делать больше нечего.
Флавия потянулась было к бокалу, но замерла:
– Нечего?
– Ничего такого, в чем мне требовалась бы твоя помощь. Помнится, в самом начале нашего сотрудничества я говорил тебе, что работаю над несколькими проектами одновременно.
– Я помню. Я хочу помочь тебе в их реализации.
– Но ты должна понимать, что есть вещи, которые мне приходится делать самому. Я как дирижер, который в какой-то момент может сойти с подиума и присоединиться к оркестру.
– К оркестру, – повторила Флавия. – Ты хочешь сказать, что я всего лишь инструмент? Один из многих? Инструмент, который можно взять, сыграть на нем, как тебе хочется, и отложить в сторону?
Диоген понял, что сравнение получилось неудачным. Еще он понял, что неправильно оценил глубину ее паранойи и одержимости. Во время их первой встречи Флавия была такой недоступной, такой гордой в своем одиночестве и вполне самодостаточной. Именно такой помощник ему и был нужен: сообразительный, абсолютно преданный, бесстрашный, жестокий и коварный. Когда они только познакомились, у него сложилось впечатление, что она ненавидит всех мужчин. Ему не приходило в голову, что она влюбится в него. Слава богу, что он многое утаил от нее: свое настоящее имя, существование его других главных ипостасей, например, или его собственности на Идиллии. Ситуация была неприемлемой. В какой-нибудь более ранней своей инкарнации он бы просто-напросто избавился от нее. Но теперь он отошел от прежних привычек… в особенности в этой своей ипостаси, которую он, будучи владельцем Идиллии, намеревался сохранить до конца своей очень долгой жизни.
– Нет, – сказал он. – Флавия, ничего такого я не имел в виду. Я неверно выразился. Мы с тобой одна команда. Ты права: я тебя понимаю. Более того, я думаю, что ты единственный человек в мире, который никогда не стал бы меня осуждать. А поверь мне, есть немало таких, кто осуждает. Мне важно знать, что ты не будешь этого делать.
Флавия не ответила. Она молча играла кольцом, которое он ей подарил, крутила его туда-сюда на пальце.
– И что ты хочешь сказать? – спросила она чуть осипшим голосом. – Я больше тебя не увижу?
– Да что ты такое говоришь? Конечно увидишь! Более того, мы еще будем работать вместе. И не раз. Но не сейчас. Сейчас очень много чего происходит в… той, другой части моей жизни, которая отделена от тебя.
Несколько мгновений он опасался, что она сейчас выступит с каким-нибудь заявлением, изольет перед ним свое сердце. Но она ничего не сказала.
– Моя дорогая Флавия, долго это не продлится. Вскоре я тебя найду. Не забывай, у нас и прежде бывали простои. И все будет так, как ты говорила: у нас будет масса времени, которое мы станем проводить вместе, лучше узнавая друг друга. И для меня это не менее важно, чем для тебя.
Флавия, чей взгляд был устремлен в пол, подняла на него глаза:
– Ты и в самом деле так думаешь?
– Я не думаю, я знаю. «Связь наших душ над бездной той, / Что разлучить любимых тщится, / Подобно нити золотой, / Не рвется, сколь ни истончится».
Флавия ничего не ответила. Строки Донна отскочили от нее, как мячик для сквоша от стены, исписанной граффити. Диоген понял, что это была еще одна его тактическая ошибка из области допущений, и сказал себе, что больше ошибок делать не будет.
– До нашей следующей встречи я сделаю все, чтобы ты жила в достойных тебя условиях. – Он вытащил из кармана толстый конверт. – Я нашел безопасное место, где ты можешь оставаться до нашей следующей встречи. Это в Копенгагене. Роскошное жилье. – Он похлопал по конверту. – Здесь адрес и ключ, а также паспорт, новый сотовый, билет первого класса на самолет, улетающий завтра, и датское водительское удостоверение.
Флавия по-прежнему молчала.
– И аванс за будущую работу, – быстро добавил Диоген.
Он положил конверт на диван между ними. Флавия не пошевелилась.
– Это королевский дар, понимаешь? – сказал Диоген. – Доказательство того, как ты ценна для меня.
– И какова же эта ценность? – спросила наконец Флавия.
– Твоя ценность для меня? Я никогда не переводил ее в денежные знаки.
– Нет, сколько здесь денег?
Это вселяло какие-то надежды.
– Пятьсот тысяч долларов.
– Так много, Питер? – Ее лицо побледнело.
– С тобой все в порядке, Флавия? – тихо спросил он.
Она не ответила.
– Флавия, теперь ты понимаешь, насколько ты важна для меня? И ты понимаешь, как должны развиваться события дальше? И насколько ты можешь быть уверена, что я свяжусь с тобой, причем свяжусь очень скоро?
Наконец она кивнула.
– Я знал, что ты поймешь, потому что мы, по твоим же словам, очень похожи. А теперь, если не возражаешь, я должен идти. Я свяжусь с тобой по этому сотовому, вероятно, в течение месяца.
Он наклонился, поцеловал ее в лоб и выпрямился.
– Для чего? – спросила вдруг Флавия.
Диоген посмотрел на нее:
– Для чего я ухожу?
– Нет. Для чего потребовалась эта последняя работа? Зачем я должна была играть роль какой-то девицы, носить этот парик, пальто, имитировать дурацкое похищение и смерть, для чего были нужны все эти смены самолетов и подкуп пилотов, намибийские доктора, искусственный труп, гроб с охлаждением и мое бессмысленное катание по Ботсване? И Керонда. Ты обещал объяснить это когда-нибудь. И?..
Диоген махнул рукой:
– Конечно, теперь, когда вопрос закрыт, я счастлив объяснить. Мой лучший друг – первоклассный агент ФБР, но он просто ребенок, потерявшийся в лесу, когда речь заходит о женщинах.
– И что?
– Эта женщина – Констанс. Ты видела ее в эксмутском магазине и в ресторане, она принадлежит к худшей разновидности охотниц за состояниями, ей нужны были только его деньги, и ничего другого. Она вынудила его выписать ей более миллиона семейных денег, этакая ведьма. Я просто хотел вернуть ему эти деньги. Но… это кончилось плохо, как тебе, вероятно, известно. Мой друг утонул. Но деньги все еще у Констанс. Отсюда и похищение, чтобы ввести в заблуждение ее сообщника и потребовать выкуп. Благодаря тебе этот план сработал великолепно.
– И что же случилось с ней?
Еще одно небрежное движение рукой.
– Ты о Констанс? Когда я вернул деньги, она перестала меня интересовать! Вероятно, отправилась водить за нос какого-нибудь другого богача.
– А что деньги?
– Ну, поскольку мой друг мертв, деньги ему не нужны. Так почему бы мне не разделить их с моей ближайшей помощницей, Флавия? – И он многозначительно улыбнулся ей.
Она вернула ему улыбку:
– Понимаю.
Диоген почувствовал облегчение. Ему отчаянно хотелось как можно скорее завершить этот разговор. За месяц-два многое может случиться. Она найдет бойфренда. Или попадет под машину, или умрет от передозировки. К тому времени, когда она попытается найти его – если вообще попытается, – его след, ведущий на Идиллию, и без того хорошо скрытый, совсем сотрется. Диоген поднялся:
– До встречи.
Он наклонился и на этот раз поцеловал Флавию в губы, очень коротко и легко, потом выпрямился и заглянул ей в глаза. Интересно, о чем она думает? Она стала такой бледной и спокойной. Но по-прежнему улыбалась.
– А теперь, Флавия, насладись Копенгагеном. Ты этого заслуживаешь. И всегда держи этот сотовый при себе. Я скоро позвоню. А пока – à bientôt, моя дорогая.
Он поклонился и вышел из комнаты.

Мгновение спустя дверь в люкс закрылась с тихим щелчком. Флавия не шелохнулась. Питер еще не успел выйти, как улыбка исчезла с ее лица. Она сидела неподвижно, вспоминала его речи, вспоминала слова, которые он говорил другим, – слова, за которыми ничего не стояло, гладкие и умные, в высшей степени манипулятивные. Но более всего она размышляла о только что завершенной работе, в центре которой, похоже, находилась эта девица – Констанс Грин.
Внезапно Флавия встала и прошла по комнате на балкон. Ее рука потянулась было к поясной сумке, но тут ей пришла в голову другая мысль. Она схватилась за кольцо, подаренное ей Питером, и попыталась стащить с пальца дорогой подарок. Кольцо не поддавалось, и она принялась молотить им о металлические перила – снова, и снова, и снова, обдирая кожу на костяшках, – пока не выбила камень из гнезда. Она повертела его в пальцах и швырнула в сторону Атлантики. Само кольцо осталось у нее на пальце; четыре золотых зубчика, в которых прежде находился камень, теперь ничего не удерживали и просто торчали над ободком.
Флавия прошла в гостиную и огляделась, хладнокровно оценивая пространство. Подойдя к шкафу-витрине, она открыла его, достала мраморную статуэтку и – после короткого изучения – разбила ею стекло на мелкие кусочки. Потом, все так же не проявляя никаких эмоций, прошла в кухню и, доставая один за другим стеклянные предметы из шкафов, стала швырять их на пол. Затем она прошла через весь огромный, на три спальни, номер и зубчиками, торчащими на ее кольце, располосовала картины на стенах. Достав штопор из бара, она вернулась в гостиную и принялась кромсать кожаный диван, на котором сидела с Питером всего несколько минут назад.
Закончив с этим, Флавия обнаружила, что немного запыхалась. Вернувшись в спальню – ту самую спальню, в которой всего полчаса назад предавалась совсем другим надеждам, – она упаковала свою маленькую сумку. Потом, выйдя из люкса, спустилась на лифте в шикарный вестибюль.
– Я миссис Лупей, – сказала она портье. – Боюсь, что мой муж сильно набезобразничал в люксе. Пожалуйста, спишите весь ущерб на кредитную карту в вашем файле. Я выписываюсь.
С этими словами она мрачно улыбнулась портье, повернулась на каблуках и пошла к выходу. На мраморном полу осталась случайная капелька крови с ободранного пальца.

49

В час пик, в густом трафике, путь от отеля «Сетай» до Баптистской больницы Майами, одной из крупнейших в Южной Флориде, занял пятьдесят минут. Петру Лупей припарковал взятую в аренду машину на сомнительной многоуровневой парковке приблизительно в четверти мили от больницы, встав за стальной колонной, которая закрывала машину от камеры наблюдения. В машине он осторожно снял элегантный костюм Лупея и аккуратно сложил его на сиденье. После этого он облачился в одежду доктора Уолтера Лейланда. Надел брюки цвета хаки, голубую рубашку и кое-как повязал галстук из синтетики, застегнул больничный белый халат с прикрепленным к лацкану беджиком. Достав из докторского саквояжа на пассажирском сиденье два ватных шарика, он затолкал их за щеки к верхним деснам – у доктора Лейланда было пухлое лицо. Потом вытащил из глаз голубые контактные линзы Лупея и заменил их на карие Лейланда. С помощью щетки втер в волосы белый сценический порошок, добавив к светло-каштановому цвету проседь.
Заменив одну ипостась на другую, Диоген испытал некоторую грусть: созданный с таким тщанием и любовью доктор Уолтер Лейланд из Клуистона, штат Флорида, должен был вскоре покинуть этот мир. В каком-то смысле это было похоже на смерть доброго друга. Но без жертв нельзя было обойтись. И к тому же Диоген никогда не уделял личности Лейланда столько забот и затрат, сколько требовал от него, скажем, Хьюго Мензис или, в особенности, Петру Лупей. Строго говоря, Лупей был его шедевром: совершенно безупречный, неотслеживаемый, абсолютно подлинный, с реальным номером социального страхования, тщательно продуманный и созданный – то имя, за которым он собирался прятаться до конца дней.
Лейланд аккуратно уложил в большой докторский саквояж одежду и туфли Петру Лупея, сверху разместил контейнер из нержавеющей стали с хирургическими инструментами доброго доктора, коробочку с контактными линзами, маленькую бутылочку с театральной краской для волос, а также бумажник и очки Лупея.
Кроме всего прочего, в саквояже находился маленький медицинский контейнер для транспортировки человеческих тканей.
Машина вскоре будет представлять немалый интерес для полиции – ее арендовал доктор Лейланд, и здесь повсюду будет его ДНК. С этим он ничего не мог поделать. ДНК, которую обнаружат здесь, совпадет с ДНК доктора Лейланда, как и его отпечатки пальцев. На этом проверка закончится, и дело очень быстро закроют. В мире есть еще один человек, у которого ДНК такая же, как у Лейланда; этого человека зовут Диоген Пендергаст, и образцы его ДНК, к несчастью, есть в базе ФБР. Но проверку по базе ФБР вряд ли будут проводить, поскольку Лейланда идентифицируют очень быстро. Да даже если такую проверку и проведут, то Петру Лупей предпринимал все необходимые меры, чтобы не оставить в каком-нибудь государственном учреждении свою ДНК, которая тоже совпадала с ДНК Диогена и доктора Лейланда. Ничто в машине не будет указывать на Петру Лупея.
Превосходно.
Диоген закрыл саквояж и вышел с парковки заранее разведанным маршрутом, чтобы добрый доктор Лейланд был надежно зафиксирован камерами наблюдения по периметру больницы. Он еще раз подумал о том, что чем быстрее закончит дело, тем лучше.
Он пошел по Юго-Западной Девяносто четвертой улице, потом по великолепному больничному городку и вскоре оказался у главного входа. В Баптистской больнице работали более двух тысяч докторов, так что Диоген не опасался, что его остановят. Он уже позаботился о том, чтобы его документы были легализованы, – дело нетрудное для любого флоридского доктора, имеющего соответствующие сертификаты и минимум хакерских навыков. Проходя мимо охранника, который смерил его внимательным, хотя и дружелюбным взглядом, он провел своим беджем с магнитной полоской по считывателю и оказался в просторном вестибюле. Предварительно изучив и запомнив план больницы, он быстрым шагом прошел мимо еще нескольких камер наблюдения к лифтовой секции – вид у него был весьма деловой – и вошел в кабину лифта, связанного с отделением интенсивной терапии. На этом же этаже находилась и секция с несколькими операционными.
Лейланд знал, что на любого незнакомого доктора, направляющегося в отделение интенсивной терапии, будут устремлены десятки внимательных глаз, а возможно, его остановит какая-нибудь медсестра, хотя бы даже и дружелюбным: «Привет, доктор, чем могу вам помочь?» Чтобы уменьшить такую вероятность, он перед входом в отделение интенсивной терапии прошел в операционную секцию и с помощью своего беджа проник в раздевалку. Там, напротив ряда шкафчиков, он обнаружил то, что искал: стиральную машину размером с гигантский канцелярский шкаф. Он приложил бедж, и машина любезно отперла перед ним стеклянные панели на своей передней части, предлагая ему выбрать секцию, в которой находились стерильные халаты его размера. Диоген быстро облачился в операционную одежду. Теперь вероятность того, что его остановят, значительно понижалась.
Оттуда Диоген пошел по коридору к заранее выбранной камере хранения. Все его перемещения были тщательно выверены по времени. Здесь он опять получил доступ внутрь с помощью беджа. В этом помещении, как и в коридоре, не имелось камер наблюдения, что было крайне важно для осуществления его плана.
Диоген вытащил из саквояжа набор хирургических инструментов, поставил саквояж на дальнюю часть полки, спрятав его за какими-то коробками, а набор сунул за пояс, прикрытый халатом. После этого он снова направился в интенсивную терапию и опять воспользовался для входа своим беджем. Он не мог не признать, что безопасность в больнице на высоком уровне, иначе и быть не могло с учетом ее размеров и расположения в районе с высоким уровнем преступности. Но в его ситуации высокий уровень безопасности был другом. При условии, конечно, что не возникнет ничего неожиданного. Одна вещь была критически важна для его плана: если в зону ограниченного доступа ты мог попасть только с помощью беджа, то для выхода он уже тебе не требовался.
Двигаясь целеустремленно, Диоген сверился со своими часами. Он ощущал возрастающее нездоровое возбуждение, но для полного его подавления не было времени. «Если это должно быть сделано, то должно быть сделано быстро…» Хотя внутри отделения интенсивной терапии не было камер наблюдения, число медсестер здесь зашкаливало – по одной на трех пациентов, и просто зайти в палату он не мог: риск был слишком велик, потому что сестра, приписанная к пациенту, непременно спросила бы, что он здесь делает. Слава богу, что по предписанию профсоюза у всех медсестер имелись перерывы в работе, и та сестра, отсутствие которой требовалось Диогену, только что отправилась отдохнуть, как он и рассчитывал.
Он быстро миновал сестринскую комнату и вошел в одиночную палату, в которой находилась Фредерика Монтойя, восьмидесяти двух лет, в последней стадии деменции и с застойной сердечной недостаточностью. В ее медицинской карте было написано: «Не реанимировать». Никто не понесется сюда, когда прибор подаст сигнал об остановке сердца, хотя, конечно, придут довольно быстро, а значит, ему нужно будет работать молниеносно.
Старуха находилась у порога смерти. Констанс вряд ли стала бы особо возражать, хотя она никогда не узнает о том, что он сделал.
Диоген вошел в палату и закрыл дверь. Пациентка лежала на кровати без сознания, подключенная к системе искусственной вентиляции легких.
Он быстро разложил хирургические инструменты, достал иглу и ввел в капельницу тщательно подобранную летальную дозу морфина. Воздействие этого анестетика должно было проявиться практически мгновенно, и Диоген приступил к работе немедленно, не дожидаясь смерти пациентки. Он сбросил с нее одеяло, перекатил ее на бок, задрал больничную рубаху и быстро сделал надрез в нижней части поясницы. Он работал с крайней осторожностью и быстротой. Чем дальше он продвигался, тем неустойчивее становились ее жизненные показатели, и к тому времени, когда он удалил конский хвост, сердце старушки остановилось и включились все возможные тревожные сигналы. Диоген быстро поместил извлеченный нервный узел в стерильную среду, закрыл контейнер и уложил вместе с хирургическими инструментами.
Однако, прежде чем он успел приступить к осуществлению второй фазы своего плана, дверь открылась (проклятье, почему на этих дверях нет замков!) и кто-то вошел, но вовсе не медсестра, а какой-то врач. Он остановился, охватив взглядом всю картину: мертвая женщина, лежащая на боку, кровавый надрез на ее спине, – вскрикнул и бросился на Лейланда в инстинктивном ужасе:
– Доктор, какого черта?..
Крик доктора был пресечен длинным скальпелем, вонзившимся снизу вверх в его шею. Лейланд отпрыгнул назад и одновременно в сторону, рассекая горло и при этом успешно избегая попадания под фонтан крови, хлынувший из раны. Доктор, захлебываясь кровью, молча рухнул на пол. Не теряя ни секунды, Лейланд прочитал фамилию доктора на бедже, подошел к открытой двери и выглянул. По коридору торопливо шла медсестра, реагируя на сигнал смерти.
– Мы с доктором Грейбеном работаем, сестра, если вы не возражаете, – сказал ей Лейланд. – Эта пациентка не подлежит реанимации, так что дайте нам возможность помочь ей уйти с достоинством.
Он осторожно закрыл дверь.
И теперь ему представилась неожиданная возможность, которую он не имел права упустить. Он перевернул доктора на живот. Ухватив сзади его медицинский халат, он скальпелем разрезал ткань, затем проделал то же самое с его рубашкой, обнажая спину. В ее шероховатой белизне было что-то такое, что возбуждало его, потому что он знал, что сейчас вонзится в эту плоть. Он прощупал позвоночник, нашел место, откуда нужно начать рассечение, вонзил скальпель и повел его вниз по одной стороне позвоночного столба, под углом, как требовалось для извлечения конского хвоста.
Из рассечения вытекала кровь, но в небольшом количестве. Это облегчало его задачу. Вскрыв позвоночник снизу, он извлек конский хвост, названный так, потому что эта анатомическая структура представляла собой массивную связку нервных волокон, напоминающую тысячи седых волосков.
Этот неожиданный второй образец будет более чем кстати. Диоген не имел намерения убивать молодое, здоровое человеческое существо, но обстоятельства сделали это убийство неизбежным. Теперь у него появился избыточный материал для работы, и это сделает формулу не только надежной, но и позволит получить ее за гораздо меньшее время.
Он уложил второй образец ткани вместе с первым и приступил к оформлению места убийства. С помощью скальпелей сделал еще несколько разрезов на шее доктора, искалечил его лицо, затем исполосовал спину, чтобы скрыть рассечение. «Но кто бы мог подумать, что в старике так много крови?» Он продолжал по-всякому рассекать туловища обеих жертв своими скальпелями, но осторожно, чтобы не запачкаться кровью и чтобы раны выглядели максимально похожими на последствия приступа сумасшедшего. Ощущение скальпеля в плоти, упругость тела, его сопротивление, а потом неожиданное ощущение слабины, струйки крови, быстро сходящие на нет, – его раздражало только то, что он не может остаться, продлить удовольствие, что он находится под неимоверным давлением времени.
Надо было заканчивать. Посмотрев на часы, он увидел, что получил все необходимое менее чем за девяносто секунд.
Он разбросал скальпели, выпрямился и критическим взглядом обвел сцену убийства. Сцена была поистине великолепная, зловещая и отвратительная: кровь повсюду, на белой материи, на линолеуме пола, на стенах. Явно дело рук абсолютного маньяка. И ни капли крови на нем самом. Замечательно.
Приведя себя в порядок, он подошел к двери, открыл ее, выскользнул в коридор и закрыл за собой. В коридоре ждала медсестра, неуверенная, озабоченная.
– Сестра, – сказал Лейланд, – ждите здесь, доктор Грейбен вас позовет. Он работает с пациентом, не надо ему мешать. Он скоро закончит.
– Хорошо, доктор.
Он вышел из отделения интенсивной терапии. Тревогу могли поднять в любую секунду – у доктора Лейланда практически не оставалось времени, чтобы покинуть больницу. Но даже если бы он и мог, десятки камер уже записали его.
Пружинистой походкой Лейланд завернул за угол, потом еще за один. Когда в больнице прозвучал сигнал общей тревоги, он входил в кладовку, где его ждала одежда Петру Лупея.

50

Неподвижный, как мраморная статуя, Пендергаст стоял в углу квартиры с двумя спальнями, наблюдая, как работают криминалисты ФБР. Они уже заканчивали: уносили фотографическое оборудование, складывали в коробки принадлежности для снятия отпечатков, аккуратно архивировали клейкую ленту с отпечатками, выключали и складывали ноутбуки; готовили к выносу практически пустые контейнеры для улик.
В этот момент зазвонил его сотовый. Пендергаст взглянул на экран. Входящий номер был, конечно, заблокирован.
– Да? – сказал он.
– Мой секретный агент! – прозвучал голос Мима. – Я звоню с многообещающей информацией.
– Слушаю.
– Простите, что ушло столько времени, но поиски вашего Проктора стали крайне затруднительными. В особенности когда он добрался до Африки.
– До Африки?
– Именно. Причем до самой ее глуши. Мне пришлось задействовать всю мою, так сказать, банду, чтобы понять, что он там делал. О’кей, вот те крохи, которые удалось собрать. Я буду краток, поскольку, как я понимаю, вы заняты, да и сам я не люблю проводить на телефоне – даже на этом телефоне – больше времени, чем необходимо. Нам удалось проследить его передвижение из Гандера до Мавритании, затем до аэропорта Хосеа Кутако в Намибии. Ну и работенка это была! Но дальше след пропал.
– У вас нет предположений, куда он отправился из аэропорта?
– Скорее всего, судя по разговорам среди местной полиции, он заглянул в заведение по прокату машин – это по другую сторону улицы от аэропорта, а оттуда направился на восток, возможно в Ботсвану. Но больше у меня ничего нет. Как я ни старался, все мои грязные трюки и тайные задние двери не дали никаких результатов. В таких местах до цифрового будущего еще очень далеко.
– Понимаю. Но ведь нет никаких свидетельств того, что он мертв?
– Нет. Если бы было тело, то оно должно было всплыть на поверхность, я имею в виду в цифровом плане. Он жив, но где-то у черта на куличках.
– Спасибо, Мим.
– Все, чем я могу быть полезен, мой любимый федерал. А как там насчет оплаты? Маскирующий сотовый дуплексер мне очень, очень пригодится.
– Скоро вы получите этот прибор. И естественно, будете пользоваться им только для помощи правоохранительным органам.
– Естественно! – В трубке раздался сиплый смех.
– Спасибо, Мим.
Пендергаст убрал телефон в карман костюма.
Еще несколько минут он смотрел за тем, как криминалисты сворачивают работу. Потом пересек гостиную, такую же чистую и пустую, как другие комнаты, и остановился у ближайшего окна. Квартира в Гамильтон-Хайтс находилась в одном из недавно построенных зданий, в двадцатиэтажном доме на углу Бродвея и Сто тридцать девятой, – рядом с ним соседние особняки и таунхаусы казались карликами.
Окно выходило на запад, в сторону Риверсайд-драйв и Гудзона. Груженая баржа медленно тащилась против течения в направлении Олбани.
За спиной у Пендергаста раздалось покашливание, он повернулся и увидел Аренски, агента ФБР, возглавлявшего команду криминалистов. Эксперт стоял, почтительно ожидая, когда Пендергаст заговорит с ним.
– Да? – спросил Пендергаст.
– Сэр, мы закончили работу. Если вы не против, мы вернемся в город и начнем обрабатывать информацию.
– Много чего нашли?
Аренски отрицательно покачал головой:
– Только множественные отпечатки.
Пендергаст кивнул.
Когда Аренски повернулся и начал собирать своих сотрудников, дверь в квартиру открылась и появился Лонгстрит, заполнив дверной проем своей высокой фигурой. Увидев Лонгстрита, Аренски быстро подошел к нему, и они заговорили вполголоса. Аренски начал вызывать по очереди членов различных команд, очевидно, для того, чтобы они отчитались перед Лонгстритом.
Пендергаст какое-то время наблюдал за происходящим, потом снова повернулся к окну. Глядя поверх низких строений, тянувшихся на запад к реке, он мог разглядеть за длинными рядами особняков высокие коньки и зубцы на крыше своего собственного дома на Риверсайд-драйв. Даже без бинокля он видел довольно отчетливо парадную дверь, вход для слуг, служебные окна, даже зашторенные окна библиотеки.
Эта квартира явно была выбрана потому, что из нее можно было наблюдать за происходящим на Риверсайд, 891.
Пендергаст наклонился и пригляделся к подоконнику. Просверленные в дереве два ряда отверстий, по три отверстия в каждом, образовывали два треугольника на расстоянии шести дюймов друг от друга. Несомненно, эти отверстия предназначались для крепления штатива зрительной трубы. Именно такое крепление рекомендовалось для тяжелой, дающей увеличение в шестьдесят или восемьдесят раз трубы со светоусилением, какой воспользовался бы Диоген, – оно обеспечивало ему повышенную устойчивость при наблюдении за самыми удаленными жилищами.
Когда Пендергаст выпрямился, к нему подошел Лонгстрит. В ответ на незаданный вопрос Пендергаста он кивнул.
– Агент Аренски ввел меня в курс дела, – сказал он. – Что-то в этом роде мы и предполагали найти. Квартиру около трех месяцев назад снял на один год некто мистер Крамер.
– Нет сомнений, что это одна из бросовых ипостасей Диогена. И кто-нибудь видел мистера Крамера?
– Мы опросили соседей и консьержей. Соседка, женщина лет семидесяти с лишним, которой некуда время девать, рассказала больше всех. Мы пригласили полицейского художника, чтобы тот нарисовал портрет по ее описанию, хотя пользы от него почти никакой. Мистера Крамера довольно регулярно в первое время его проживания видели в обществе молодой женщины.
– Флавии.
Лонгстрит кивнул:
– Несколько человек опознали ее по полицейским фотографиям. Диогена никто не опознал. Но он был здесь. – Лонгстрит обвел рукой комнату. – Даже предварительная рабочая проверка отпечатков с помощью полицейских ноутбуков показала, что они оба наследили по всей квартире.
– Понятно.
– Какой-то период никого из них не видели. Это, несомненно, соответствует времени их пребывания в Эксмуте. А около четырех недель назад «мистер Крамер» вернулся. На этот раз без Флавии. Время у него как-то сбилось: он уходил поздно вечером и возвращался домой под утро. Консьержи и пожилая соседка видели, как он приходит и уходит… Но это кончилось неделю назад: он забрал все свои вещи и пропал. – Лонгстрит нахмурился. – И на сей раз Флавия, кажется, проявила бо́льшую осторожность. Нет никаких указаний на то, куда они или, что более важно, он мог исчезнуть.
Наступила пауза.
– Боюсь, что это такая же история, к какой мы пришли в спецоперациях, – продолжил Лонгстрит. – Никаких недавних следов на мониторах Администрации транспортной безопасности, никаких платежей по банковским картам. Поиск-сопоставление по базам данных разных секретных служб ничего не выявил. Мои опергруппы, а у меня их немало, также ничего не нашли. Следы пропали. – Он вздохнул. – Сожалею, дружище. Я понимаю, что, когда обнаружился чек, который позволил выйти на это его лежбище, ваши надежды, вероятно, воспарили. Уж мои-то точно воспарили. Но теперь такое впечатление, будто Диоген провалился под землю.
– Понимаю, – произнес Пендергаст безжизненным голосом.
– Я хочу его найти не меньше, чем вы, – сказал Лонгстрит. – Не сомневайтесь, это дело остается моим приоритетом. Хотя, боюсь, мне временно придется снизить интенсивность поисков Диогена. Мы вынуждены снять часть людей с этого задания и перевести на безумное дело врача-потрошителя во Флориде. Но это ненадолго, я вам обещаю.
– Врача-потрошителя? – переспросил Пендергаст, отворачиваясь от окна.
– Да. Этот врач – по всем признакам это был врач, имя я забыл – вошел в одну больницу в Майами и убил пожилую женщину. Старушка и без того была на пороге смерти, она умирала от застойной сердечной недостаточности. Он так ее исполосовал, что Джек-потрошитель мог бы позавидовать. Когда в палату вошел другой доктор и помешал его развлечениям, этот психопат убил его и тоже исполосовал. А потом просто исчез. – Лонгстрит покачал головой. – Настоящее сумасшествие. Пресса по всей стране стоит на ушах, так что для нас это приоритетное дело.
Несколько мгновений Пендергаст стоял неподвижно. Потом он посмотрел на Лонгстрита с заинтересованным выражением на лице:
– Расскажите мне подробнее об этом двойном убийстве.
Лонгстрит удивился:
– Зачем? Это просто поступок безумца. Мы явно имеем дело с каким-то социопатом – его поймают в два счета, и мы сможем вернуться к нашему делу.
– Двойное убийство, – повторил Пендергаст. – Просветите меня, дружище, прошу вас.

51

На островах Флоридского залива стоял еще один великолепный ноябрьский день, когда Диоген причалил свой «Крис Крафт» к пристани, пришвартовался и выпрыгнул наверх. Потом вытащил из кормовой каюты маленький охладитель, наполненный льдом и содержащий два конских хвоста, и поспешил по пристани в дом.
Он вошел в состоянии сильного нервного возбуждения и, не заглядывая в библиотеку, сразу направился в свою подвальную лабораторию, где и заперся.
Через шесть часов он появился оттуда с коробкой под мышкой. День уже подошел к вечеру, и остров был залит мягким золотистым светом, характерным для флоридских островков. Диоген прошел в библиотеку и застал там Констанс – она сидела у холодного камина с книгой в руке.
– Привет, моя дорогая, – сказал Диоген.
Она подняла голову. Его потряс ее отсутствующий вид, но ему удалось сохранить радостное выражение на лице.
– Привет, – тихо ответила она.
– Надеюсь, в мое отсутствие ты хорошо провела время.
– Да, спасибо.
Диоген надеялся, что она спросит его про поездку или захочет узнать, почему он сбрил бородку, которую начинал отращивать, но она ни о чем не спросила. Он помедлил. Возможно, это окажется не так легко…
– Констанс, я должен кое-что обсудить с тобой.
Она отложила книгу и повернулась к нему.
– Я… я должен признаться, что солгал тебе про анализ крови. Он не был обычным. И он выявил некоторые отклонения.
Ее брови поднялись, на лице появились слабые признаки интереса.
– Тот эликсир, что я тебе дал, не сработал.
Диоген сделал глубокий вдох, паузу, чтобы она осознала услышанное. Он с десяток раз репетировал эту сцену на пути из Майами. Торопиться здесь нельзя, ей нужно дать время, чтобы она впитала новую информацию и обдумала ее.
– Не сработал?
– Я полагаю, ты испытываешь сейчас его отрицательное воздействие. Я очень, очень виноват.
Констанс вздрогнула и отвела взгляд:
– Что случилось?
– Биохимия эликсира чрезвычайно сложна. Достаточно будет сказать, что я совершил ошибку. Теперь я ее исправил.
Он положил коробку на стол и открыл ее – внутри находился пакет емкостью триста миллилитров, наполненный пурпурной жидкостью.
– Ты из-за этого ездил в Ки-Уэст?
– Да.
– Чтобы достать новый конский хвост?
Диоген ждал от нее этого вопроса.
– Упаси бог, нет, конечно! – Он энергично замотал головой. – Совершенно не для этого. Я полностью синтезировал это средство, человеческие ткани больше не нужны. Дело в том, что первый синтез был неудачным из-за совершенной мной ошибки. Теперь я синтезировал новую порцию, с измененным составом. По-настоящему хорошую порцию.
– Понимаю.
Она выглядела такой изможденной, что казалась скорее нездоровой, чем уставшей.
– Я хочу сделать тебе инъекцию сейчас, чтобы восстановить твое здоровье.
– Откуда мне знать, что эта порция тоже не окажется дефектной?
В ее тоне слышалось безразличие, не понравившееся Диогену.
– Пожалуйста, верь мне, Констанс. Я точно определил, в чем была моя ошибка, и исправил ее. Эта формула будет работать. Клянусь тебе всей силой моей любви: она будет работать.
Констанс ничего не ответила. Диоген встал и подошел к шкафчику с принадлежностями для внутривенных вливаний, вытащил подставку и подкатил ее к креслу, на котором сидела Констанс. Расстелил на столике стерильную подложку, наложил жгут, нащупал вену, ввел иглу. Констанс следила за его действиями апатично, без возражений. Работая быстро, он начал с раствора натрия хлорида, повесил пакет с эликсиром на крючок, повернул клапан, и через секунду розовато-пурпурная жидкость поползла по трубке.
– Я поверила тебе раньше, – раздраженно сказала Констанс. – Почему я должна верить тебе снова?
– В первый раз меня переполняли эмоции, я слишком спешил подарить тебе чудо долгой жизни.
– Ты и сейчас торопишься.
Диоген медленно набрал полную грудь воздуха:
– Я тороплюсь, потому что люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастливой и здоровой. Но эликсир я готовил без всякой спешки.
Она немного помолчала, продолжая излучать недовольство.
– Я не уверена, что мне хочется быть твоей морской свинкой.
– Моя прекрасная Констанс, ты морская свинка только в том смысле, что этот эликсир составлен всего для одного человека – для тебя. Больше мне не на ком его испытать.
– Кроме себя самого.
– Для этого у меня недостаточно эликсира.
«Она очень быстро соображает, даже в таком состоянии», – подумал Диоген.
Констанс покачала головой, и он зачастил:
– Все это так ново для тебя. К тому же ты больна. Не торопи события. Это все, о чем я тебя прошу.
Она выдохнула с явным раздражением и откинула волосы с лица, не сказав ни слова. Диоген посмотрел на пакет. Он поставил скорость на максимальную, и пакет опустел уже почти наполовину.
– Твое дурное настроение вызвано ошибкой в формуле эликсира, – сказал Диоген.
Еще не успев договорить, он понял, что совершил ошибку.
– Мое дурное настроение, – сказала Констанс, подчеркивая эти слова, – вызвано твоей чрезмерной заботливостью, твоей манерой ходить неслышно по дому, прислушиваясь к каждому моему движение. У меня такое ощущение, будто меня выслеживают.
– Извини, я не понимал, что так сильно действую тебе на нервы. Я буду давать тебе всю свободу, какую ты пожелаешь. Скажи мне, что я должен делать.
– Для начала убери зрительную трубу из башни. А то мне кажется, что ты шпионишь за мной.
Диоген почувствовал, как его лицо залилось краской.
– Да, – сказала Констанс, вперившись в него острым взглядом. – Я вижу, что ты и впрямь шпионил за мной. Наверняка – когда я купалась на днях.
Диоген пребывал в смятении. Он не мог заставить себя отрицать это. Он просто не мог найти ответ, и его молчание было тем признанием, которое ей требовалось.
– Все было хорошо, пока тебя не было. Жаль, что ты вернулся.
Ее слова задели Диогена за живое.
– Это не только жестоко, но и несправедливо. Все, что я сделал, – я сделал для тебя.
– Жестоко? И это слово я слышу от самого маэстро жестокости?
Диоген воспринял это как очередной удар. Он чувствовал возрастающее унижение и что-то еще – зачатки гнева.
– Ты согласилась приехать сюда, отлично зная мою историю. С твоей стороны неправильно швырять мне в лицо эти обвинения.
– Неправильно? Да кто ты такой, чтобы решать, что правильно, а что нет?
Она громко, саркастически рассмеялась.
Ее дикое поведение выбило Диогена из колеи. Он понятия не имел, как реагировать, что ей говорить. Эликсир был введен уже на три четверти. Оставалось только надеяться, что он вскоре начнет действовать. Своими речами Констанс доводила себя до исступления.
– Когда я вспоминаю о том, что ты сделал, – сказала она, – обо всей этой истории, когда я вспоминаю, каким отчаянно несчастным ты сделал Алоизия, я не могу понять, как ты уживаешься с самим собой!
– Алоизий тоже заставил меня страдать. Прошу тебя, Констанс.
– «Прошу тебя, Констанс!» – с издевкой повторила она. – Как же я ошиблась, поверив тебе! Вместо того чтобы сделать меня лучше, ты меня отравил. Откуда я могу знать, что это еще больше не ухудшит мое положение? – Она встряхнула стойку с пакетом свободной рукой.
– Осторожнее! Осторожнее! – Диоген ухватился за стойку, защищая свое драгоценное средство.
– Я должна была знать, что твои обещания ничего не стоят.
– Констанс, мои обещания нерушимы. Вся эта твоя злость – это не ты говоришь, а твоя болезнь.
– И сейчас? – Она схватилась за трубки.
Диоген бросился к ней, чтобы остановить, но слишком поздно: Констанс вырвала иглу из вены, пурпурная жидкость с вкраплениями крови потекла на пол, стойка рухнула.
– Констанс! Боже милостивый! Что ты делаешь?
Она швырнула в него трубки и бросилась прочь из библиотеки. Он стоял, потрясенный, слушая ее быстрые шаги по лестнице. Потом хлопнула дверь, ведущая в ее крыло, и щелкнул засов. Диоген попытался унять стук сердца, чтобы услышать что-нибудь. И услышал слабые, подавляемые рыдания, доносящиеся сверху. Констанс плачет? Это потрясло его больше всего остального. Он посмотрел на пол: последние капли драгоценного эликсира вытекали из пакета на ковер.

52

Проведя почти час за тщательным обследованием палаты, в которой нашли свою смерть пожилая пациентка и доктор, Пендергаст – с молчаливого одобрения Лонгстрита – занял одну из комнат отдыха для врачей в Баптистской больнице Майами и принялся опрашивать персонал. Лонгстрит смотрел на это с отстраненным интересом. Он с облегчением покинул место преступления, хотя и был привычен к виду крови, но эти экстравагантные, в духе Джексона Поллока, брызги и разводы, покрывавшие значительную часть пола в палате, даже для него были чересчур. И теперь он наблюдал, желая понять, какую цель преследует Пендергаст.
Для начала Пендергаст поговорил с лейтенантом, ведущим следствие. Он дотошно расспрашивал копа обо всем, что удалось узнать полиции на данный момент. Мотив преступления был неясен. Убийца выбрал жертву, по-видимому, наобум, и его выбор, как ни странно, пал на пациентку, которая и без того была на пороге смерти. Многообещающий молодой кардиолог доктор Грейбен, заставший убийцу за его занятием, заплатил за это жизнью. Обе жертвы были искалечены скальпелями самым жестоким образом, практически располосованы.
Полиция приступила к тщательному расследованию; в личности убийцы, впрочем, сомнений не возникало. Его опознали по записям с камер наблюдения, по показаниям свидетелей, по фамилии на его бедже. Это был доктор Уолтер Лейланд из Клуистона, штат Флорида. Он не имел никакого отношения к Баптистской больнице и, насколько известно, никогда прежде не встречался ни с одной из жертв и не имел с ними никаких дел. Официальное расследование только-только началось, но уже стало известно, что этот доктор Лейланд, судя по всему, немало времени проводил за границей, участвуя в работе «Врачей без границ» и других подобных организаций, и что список его пациентов очень невелик. Пытались связаться с его офисом, но у Лейланда не оказалось ни секретаря, ни медсестры, которые ответили бы на телефонный звонок, поэтому полиция подала в суд запрос на получение ордера на обыск. Кроме того, выяснилось, что Лейланд время от времени в очень ограниченном объеме исполнял функции коронера, назначаемого властями штата, но и в этом направлении расследование только началось. Они будут знать больше в течение ближайших часов и дней, сказал лейтенант. Машину доктора уже обнаружили, сейчас с ней работали криминалисты, велась работа и по его сотовому и кредитным карточкам. Но самая большая загадка состояла в том, почему он вдруг сорвался и убил двух человек таким жестоким способом.
Потом Пендергаст поговорил с сестрой отделения интенсивной терапии, и та подтвердила историю о том, что доктор Лейланд вошел в палату восьмидесятидвухлетней Фредерики Монтойя, которую от смерти по причине застойной сердечной недостаточности отделяли дни, даже часы. Несколько минут спустя в палату зашел доктор Грейбен. Сестра в недоумении собиралась последовать за ним, но доктор Лейланд высунул из двери голову и попросил сестру оставить это дело двум докторам. Еще через пять минут доктор Лейланд вышел из палаты и сказал сестре, что доктор Грейбен все еще занимается пациенткой и просил его не беспокоить. Когда доктор Грейбен не появился через пять минут, сестра заволновалась и сама вошла в палату.
Отпустив сестру, Пендергаст вызвал главу службы безопасности больницы, и тот сказал, что они еще не закончили обработку записей с камер наблюдения, но, хотя у них есть многочисленные изображения доктора Лейланда на главном входе, у дверей врачебной гардеробной и в других местах, они так и не нашли запись, зафиксировавшую его выход. Нет, работники системы видеонаблюдения не могут объяснить этот феномен.
Пендергаст попросил показать ему запись с доктором Лейландом, и глава службы безопасности вывел на экран зернистое изображение. Пендергаст и Лонгстрит некоторое время изучали картинку: мужчина с сединой в волосах и пухлыми щечками.
– Не очень похож на типичного серийного убийцу, – сказал Лонгстрит. – И все же есть в нем что-то знакомое.
– Не правда ли? – пробормотал Пендергаст.
Наконец он вызвал старшего криминалиста бригады, проводившей осмотр места преступления. У этого человека было два дня для составления доклада, и он сделал одно весьма любопытное наблюдение. Хотя старуха умерла первой, убийца сначала располосовал невезучего доктора, который забрел в палату.
– Почему вы так думаете? – спросил Пендергаст.
– По анализу брызг крови, – ответил криминалист. – Мы обнаружили брызги артериальной крови доктора Грейбена на стенах внизу, на кровати, на приборах. А поверх его крови обнаружилась кровь миз Монтойя.
– Это лишено смысла, – возразил Лонгстрит. – Если Лейланда застали за убийством Монтойя, то анализ распределения брызг крови должен был показать противоположное.
– Именно, – кивнул криминалист. – И еще: крови миз Монтойя на стенах гораздо меньше, чем крови доктора Грейбена.
Пендергаст задумался на минуту, потом сказал:
– Спасибо. Вы нам очень помогли.
Когда криминалист вышел, Лонгстрит обратился к Пендергасту:
– О’кей. Признаю, это большая загадка. Как доктору Лейланду удалось выйти из больницы незамеченным? И почему он совершил это дикое двойное убийство, распотрошил двух невинных людей? Но главное, ваш-то какой во всем этом интерес?
– Отличные вопросы. Вы не могли бы договориться, чтобы нам показали тела?
– Вы имеете в виду – в морге? Конечно, если я быстренько сделаю несколько телефонных звонков. Здесь во Флориде они не держат тела в морозильниках слишком долго. – Лонгстрит нахмурился. – Постойте… уж не думаете ли вы, что…
Пендергаст вскинул брови, словно ожидая, когда вопрос будет сформулирован полностью.
Но Лонгстрит только покачал головой:
– Нет. Это лишено всякого смысла.
– Да, я действительно так думаю, и да, это лишено всякого смысла. Откровенно говоря, именно это меня и интересует: совершенно дикая и необъяснимая природа убийств. Это, а также изображение доктора Лейланда на мониторе. Надеюсь, что осмотр тел поможет пролить некоторый свет на то, что здесь произошло. – Пендергаст указал на сотовый в кармане Лонгстрита. – И кстати, не хотите ли позвонить, Говард? Вы всегда говорили, что время играет главную роль.

53

Вот уже двадцать четыре часа Констанс не открывала дверь в свои покои – двадцать четыре часа полной тишины, если не считать бегущей по трубам время от времени воды и едва слышных шагов, которые говорили Диогену, что она хотя бы жива. Она не появлялась с тех пор, даже чтобы поесть. Один раз, накануне поздно вечером, он принес ей целый поднос с едой: самое изысканное сладкое мясо и фуа-гра в соусе из красного вина, выпаренного в оленине, – и тихо постучал в дверь. В ответ на его стук не донеслось ни звука. Тогда Диоген наклонился к двери и прошептал, что принес ей обед. И после этого он услышал с той стороны двери странный шепот, испугавший его своей близостью и безумным тембром:
– У-хо-ди…
И вот теперь, с наступлением второго вечера, Диоген сидел в библиотеке, вцепившись в подлокотники кресла, и не мог сосредоточиться. Он не мог читать, не хотел слушать музыку, даже думать толком не мог. Что она делает в своих комнатах? Подействовал ли на нее эликсир? Не совершил ли он еще одну ошибку, несмотря на то что создавал новую формулу с маниакальной дотошностью? Ее душевное состояние всегда вызывало у него тревогу. Не сошла ли она с ума окончательно?
Нет, нужно взять себя в руки и положить конец этим жутким раздумьям. Подходящее для этого место – его медитационная комната. Диоген почти бегом направился к задней двери, спустился по лестнице и поспешил по песчаной тропинке, ведущей к откосу. Через несколько секунд он появился в зарослях травы. Когда он поднялся по откосу, за дюной стали видны очертания храма, позолоченного поздним солнцем. Святилище манило его к себе. Диоген открыл дверь, неверной походкой добрел до середины комнаты, где стоял черный кожаный диван, и лег на него, обессиленный и мокрый от пота.
Магия этого места немедленно начала действовать на него: прохлада, покой, серая тишина, ля-минорный свет. Диоген полузакрыл глаза, и – да! Он видел, видел краем глаза эти маленькие вспышки света, словно летающие осколки радуги из вращающейся хрустальной вазы.
Да, ему стало лучше. Констанс рано или поздно выйдет из своих комнат, этого потребует организм, который не может жить без еды. А тогда уж Диоген разберется с чем угодно, включит мощь своего обаяния на полную катушку и постарается так, как не старался никогда раньше, убедить ее остаться на острове, полюбить его так, как любит он ее. Пока ему все удавалось, и теперь он тоже не потерпит поражения.
Его дыхание медленно вернулось к норме. Солнце клонилось к закату, и одна сторона храма отливала жемчужным блеском, а другая, в тени, была темной и таинственной.
Диоген вытянулся на длинном мягком диване. Он напомнил себе, что иметь дело с Констанс – все равно что приручать дикое животное. Он не может, не должен давить на нее, подгонять события. Она должна выйти из своего крыла по собственной доброй воле. И тогда он увидит, оказал ли эликсир на нее какое-то действие. Диоген не сомневался: стоит ей почувствовать изменение в лучшую сторону, как она по-новому увидит жизнь. И он молился всем богам, чтобы в этом ее новом видении жизни присутствовал он.
Внезапно неясная тень прошла мимо панелей обсидианового стекла. Кто-то прошествовал мимо. Потом тень вернулась: неясные очертания направлялись к двери. Это был не Гурумарра – ему Диоген запретил здесь появляться.
Кто бы это ни был, он остановился у двери. В ожидании. И на глазах у Диогена, в холодном ужасе наблюдавшего за этим, ручка медленно повернулась и дверь легко открылась.
И там, в ярких лучах заходящего солнца, стояла Констанс.
Он смотрел на нее, а она – на него. Диоген поднялся на ноги. Она была совсем другая, совершенно изменившаяся: сильная, лучезарная, пышущая здоровьем и энергией. На ней было одно из ее старомодных платьев, которые она привезла из Нью-Йорка, и теперь, когда она вошла в храм и закрыла дверь, Диоген увидел, как она закинула руки за спину и расстегнула верхний крючок платья. Это было похоже на сон. Констанс не спеша, один за другим, расстегнула крючки, высвободила руки из рукавов. Мгновение она удерживала верх платья на месте, потом отпустила его, и оно упало на пол.
Под платьем на ней ничего не было. Ее длинное белое тело, стройное и в то же время пышное, с проступающими под бледной кожей мышцами, было как видение.
Констанс слегка тряхнула головой, распуская волосы. Диоген не мог пошевелиться. Она сделала шаг к нему, другой, третий, пока не подошла вплотную, на расстояние нескольких дюймов. Она начала медленно расстегивать на нем рубашку, и Диоген увидел, что ее дыхание участилось, грудь вздымается от возбуждения, лицо раскраснелось. Это было удивительно: те изменения, которые произвел в ней эликсир, иначе как чудом и назвать было нельзя.
Медленно, едва прикасаясь к нему, она помогла Диогену снять рубашку, потом опустилась на колени, сняла с него туфли, расстегнула брюки, и наконец они встали лицом к лицу в дюймах друг от друга, обнаженные. И только тогда она прильнула к нему, поцеловала его долгим, затяжным, восхитительным поцелуем, после чего медленно толкнула его на диван.

54

Ночью, в начале второго, темная фигура провела катер с воздушным винтом по Большому национальному заповеднику белой цапли, пройдя мимо последней группы маленьких горбатых островков, которые затрудняли проход к более крупной островной массе, названной в атласе прибрежных объектов островом Идиллия. Двигатель работал на низких оборотах, чтобы не привлекать внимания шумом. Путешествие оказалось не из легких – мелководье и лабиринты каналов были труднопроходимы даже при свете дня, – но осадка катера была настолько мала, что ее можно было не принимать в расчет. Наконец катер приблизился к длинному пирсу. Поблизости была пришвартована старинная, хотя и высокоскоростная, деревянная посудина под названием «Феникс».
Флавия Грейлинг заглушила двигатель, дала катеру на холостом ходу проплыть несколько футов и остановиться на длинной песчаной полосе берега, который обоими своими концами упирался в мангровые заросли. Она выпрыгнула из катера и затащила его под пирс; песок заскрежетал под днищем, но этот звук невозможно было услышать за шепотом ветра в пальмовых деревьях. Спрятавшись за маленькой беседкой в конце пирса, Флавия оценила обстановку.
За невысоким откосом она разглядела линию крыши большого дома, окруженного королевскими пальмами. На некотором расстоянии виднелось сооружение меньшего размера, полускрытое в мангровых зарослях, – что-то вроде домика для слуг.
На Флавии была исключительно черная одежда и легкие тактические ботинки для разведки, предпочитаемые «морскими котиками». Она поменяла свою голубую поясную сумку на черную, надела черные итальянские перчатки, которые выбрала за их тонкость, а не за стиль. Однако она не стала мазать гуталином лицо или красить светлые волосы в черные, что иногда делала, отправляясь на свои авантюры: в конечном счете тут была другая работа.
Крадучись, словно кошка, Флавия пошла вперед, в сторону низкого откоса. Здесь она вытащила из сумки небольшой монокуляр и осмотрела дом и прилегающую территорию. Все пребывало в состоянии покоя. В нескольких местах горел свет – газовые или, судя по их подмаргиванию, керосиновые лампы, но никакого движения она не заметила.
Она вернула монокуляр в сумку и застегнула на ней молнию.
Когда Питер оставил ее в номере отеля в Майами, она была вне себя от ярости, так зла, что ей и вспоминать об этом не хотелось. Дело было не в том, что он скрывал от нее свою частную жизнь, а в том, что он пытался заморочить ей голову похвалой, откупился от нее деньгами, а потом ушел, будто деньги могли заменить все то время, что они провели вместе, все, что она сделала для него. Будто она какая-то шлюха. Хотя они никогда не занимались этим , она знала, что желание у него возникало. Она видела, как он смотрел на нее.
По-настоящему зацепило ее то, что она видела, как он впаривал другим такое же говно, и ее взбесило, что он считает, будто и она готова проглотить это. Он явно не доверял ей – и это после всего, что она для него сделала. Что ж, два человека могут поиграть в обман. Питер вряд ли будет начеку, он наверняка решил, что ему все удалось: он думает, что она тратит его деньги в Копенгагене и ждет у телефона, который может зазвонить, а может и никогда не зазвонить.
Ну уж нет, не будет она ждать у телефона. Она не позволит, чтобы это просто так сошло ему с рук. Поэтому она и появилась здесь.
Флавия получила номер его банковской карточки в отеле. Это не составило труда, ведь они зарегистрировались как муж и жена. Обладая этой информацией, она, не теряя времени, узнала побольше о Петру Лупее. Работа была исследовательская в своем роде, но Флавия уже неоднократно проделывала такую, выслеживая жертву, и умела это делать.
Используя социальную инженерию, элементарные хакерские навыки и получив биллинговый адрес по номеру банковской карточки, она свела всю полученную информацию воедино. Началось все с абонентского ящика в почтовом отделении, в котором обнаружилось немного полезной информации. Сделав несколько звонков в архив публичной информации и похожие правительственные организации, Флавия нашла хлебные крошки следов, оставленные ненароком – и весьма косвенно – Петру Лупеем. След вел от одной фиктивной компании к другой и заканчивался в некой корпорации «Инцитатус Лимитед», имевшей один-единственный объект владения: остров у южного берега Флориды, носивший название Идиллия и купленный почти двадцать лет назад.
До острова был час пути на катере от Майами.
Стоя на темном берегу и разглядывая дом, Флавия улыбнулась. Петру, конечно, знал, что она умеет работать. Он был не из тех людей, кто довольствуется вторым сортом. Становилось очевидно, что он не испытывал к ней тех чувств, какие она испытывала к нему; по крайней мере, пока не испытывал. Но она нравилась ему, в этом Флавия была уверена.
А теперь она еще и обошла его. Узнала его тайну. Обнаружила его секретное лежбище. Причем сама сумела разыскать все это и добраться сюда. И теперь, когда она решила заявить ему о себе, он должен понять, насколько она умна и квалифицированна. Она его удивит. А это удивление приведет к тому, что он станет больше ее уважать, потому что Петру уважает людей, которые способны взять над ним верх, чего не случалось почти никогда. И это уважение – она не сомневалась – может легко перейти в любовь. Особенно в таком месте. Ему нужно только увидеть, как идеально они подходят друг другу.
Флавия бесшумно поднялась по откосу и направилась по песку к внушительному дому, почти эфемерному в лунном свете. Она шагнула на веранду, попробовала ручку входной двери и, обнаружив, что дверь не заперта, быстро вошла и закрыла ее за собой. Она удивилась отсутствию мер предосторожности, но тут же пришла к выводу, что удаленность острова и труднодоступность служат ему защитой получше любых замков. Флавия остановилась в погруженной в темноту и тишину передней и быстро осмотрелась: проходы налево и направо вели в то, что показалось ей библиотекой и гостиной соответственно, тогда как широкая лестница впереди поднималась на второй этаж. Из любопытства Флавия зашла в библиотеку. В широкие окна лился лунный свет, в котором она увидела, что это двухэтажная комната с дорогими на вид коврами на полу, книжными шкафами вдоль стен, увешанных маленькими картинами в рамах. В дальнем углу стоял небольшой, странный по виду рояль.
Флавия нахмурилась. Что-то в этой комнате не совпадало с тем Питером, которого она знала. Здесь чувствовалось… присутствие женщины. Она чуть ли не обоняла запах духов, висящий в комнате.
Она пересекла коридор и вошла в гостиную. Атмосфера в этой комнате, не менее прекрасной, была совсем другая. Хрустальная люстра, тяжелые «ушастые» кресла, роскошная ткань обивки на диванах и подушках – во всем присутствовало старомодное изящество, а не модерн, почти клинически простой стиль, которому всегда отдавал предпочтение Петру Лупей.
По крайней мере, насколько это было ей известно.
Дверь в дальнем углу гостиной вела в темноту. Флафия снова прислушалась, чтобы убедиться, что ее присутствия еще никто не обнаружил (она удивит Питера в тот момент, который выберет сама, и на свой собственный приятный манер). Она вытащила из своей поясной сумки крохотный фонарик, включила его и, прикрывая луч одной рукой, прошла дальше, в библиотеку-кабинет гораздо меньших размеров, чем библиотека по другую сторону коридора. Пару минут она разглядывала книги на стенах и картины в рамах. В картах Таро на столе она узнала любимую колоду Питера – Таро Альбано-Уэйта. На полках стояли книги по военной стратегии и методам пыток в Древнем мире, романы вроде бы на итальянском – вот это больше походило на того Питера, которого она знала. Перестав хмуриться, Флавия вынула из шкафа одну из книг – «Ренессанс» Уолтера Патера.
Книга открылась на форзаце. К удивлению Флавии, там было написано чернилами незнакомое имя: «Диоген Пендергаст».
Она пожала плечами и поставила книгу на место. Вероятно, Питер взял ее у кого-то на время и забыл вернуть, случайно или преднамеренно. Очень на него похоже. Флавия поставила книгу назад, вытащила другую: Светоний, «Двенадцать цезарей».
И опять она увидела имя владельца, написанное на внутренней стороне обложки тем же почерком: «Диоген Пендергаст».
Почерк показался ей знакомым. И внезапно Флавия поняла, что фамилия ей тоже знакома. Пендергаст. Фамилия агента ФБР, за которым они следили в Эксмуте.
«Мой лучший друг – первоклассный агент ФБР, но он просто ребенок, потерявшийся в лесу, когда речь заходит о женщинах…»
Флавия вернула книгу на место резким движением, но не настолько резким, чтобы произвести шум. Может быть, это и есть та тайная жизнь, о которой говорил Петру Лупей? Может быть, этот «лучший друг» на самом деле нечто большее – например, родственник? Брат? Может быть, у Петру есть другое имя – Диоген Пендергаст?
Она, конечно, знала, что Петру использовал несуществующие, временные личины в той работе, которую они делали в Эксмуте и в Нью-Йорке. Но до этого момента ей никогда и в голову не приходило, что Петру Лупей – всего лишь одна из таких личин.
В ней росло смущение от собственной доверчивости и ярость при мысли о том, что ее так использовали. Впервые в жизни она позволила своим чувствам к кому-то заглушить ее всегдашнюю бдительность.
Теперь более быстро, но с такой же исключительной скрытностью Флавия пробралась на второй этаж. Он был разделен на два крыла, в каждом по нескольку комнат: спальня, небольшая столовая при кухне, ванная. Оба крыла были заняты. В одном из них она увидела несколько предметов, в которых узнала вещи Питера: перочинный ножик, зажим для денег, галстук от «Эрме», небрежно брошенный на спинку стула.
Другое крыло было занято женщиной.
Очень тихо и осторожно осмотрев все комнаты и обнаружив, что все они пусты, Флавия вернулась в центральный коридор второго этажа. Мысли ее метались. Что все это значит?
Она спустилась по лестнице, вышла из дома через главную дверь и закрыла ее за собой. Оглядевшись, она крадучись пошла по берегу, мимо дома для слуг к тропинке, которая через мангровую рощу вела внутрь острова.
Она прошла по тропе по еще одному песчаному откосу и остановилась. Впереди стояло очень странное сооружение – выходящее на залив круглое строение, похожее на древний храм; между мраморными колоннами находились окна, в которых вместо стекол использовался какой-то необычный темный камень, отливающий серебром в лунном свете.
Флавия несколько секунд смотрела на это строение. Ею овладело странное чувство, совершенно несвойственное ей предвидение, будто это сооружение хранит тайны, слишком страшные, чтобы их знать. Но, увидев между двумя колоннами дверь с многочастным переплетом, она набрала в грудь побольше воздуха и направилась туда, одновременно доставая из сумки нож «зомби-киллер», который всегда держала при себе. Им можно было не только заколоть кого-нибудь, но и открыть любую дверь, взломать любой замок.
Однако, подойдя к двери, Флавия остановилась. Странная, нездоровая смесь эмоций нахлынула на нее, когда она прислушалась к звукам, доносящимся до нее изнутри. Через секунду она опустилась на колени и заглянула в замочную скважину. Внутри было темно, но лунный свет, проникавший через закопченные окна, позволял ей увидеть, слишком ясно увидеть все, что там происходит. Она замерла, охваченная волной ярости, ненависти, отвращения.
Значит, все это было ложью – от начала и до конца. Его «лучший друг», «охотница за состояниями», кража в миллион долларов и выкуп. Ни одно слово из того, что он ей говорил, не было правдой. И вот он был здесь с той женщиной, занимался с ней любовью со страстью, от которой у Флавии перехватило дыхание.
Она, пошатываясь, отошла от двери, опустилась на землю и села спиной к прохладной стене храма. Ей хотелось поднять руки и заткнуть уши пальцами, чтобы ничего не слышать… но все силы ушли из нее. Все, кроме силы рук: они продолжали играть с «зомби-киллером», пропуская его взад-вперед между ладонями, пока звуки любовной страсти все продолжались и продолжались.

55

Офис коронера в округе Майами-Дейд располагался в сероватом современном здании неопределенной архитектуры. Степень холода внутри соответствовала степени пекла снаружи, на Десятой авеню. В подвале, среди обширных стен холодильных камер, было еще холоднее. Пендергаст, всегда подверженный простудам, застегнул пуговицы пиджака и затянул галстук на шее.
Встретивший их у входа в морозильник морга коронер, доктор Василивич, был веселым коренастым человеком с тонзурой, как у средневекового монаха.
– Хорошо, что вы успели получить разрешение, – сказал он Лонгстриту, после того как все представились. – И что смогли приехать так скоро. Оба тела скоро будут выданы родственникам.
– Мы не займем много вашего времени, – откликнулся Лонгстрит, многозначительно посмотрев на Пендергаста.
Специальный агент понимал, что его прежний начальник устал ублажать его.
– Что конкретно вы ищете? – спросил Василивич.
– Мы не можем точно сказать, – ответил Пендергаст, прежде чем Лонгстрит успел открыть рот.
Василивич кивнул и повел их вглубь помещения. Слева и справа в стенах от пола до уровня пояса были двери из нержавеющей стали.
– Значит, первая – Монтойя. Будем уважать стариков. – Он фыркнул.
Остановившись у секции близ уровня пола, Василивич ухватился за ручку и медленно выдвинул стол. На холодной стали лежало укрытое простыней тело.
– Если у вас есть какие-то конкретные вопросы, задавайте, – сказал он, натягивая латексные перчатки. – Боюсь, что мне единственному позволяется прикасаться к телу.
– Ясно, – сказал Лонгстрит.
– Приготовьтесь, – предупредил Василивич, берясь за простыню. – Рядом с этим «Восставший из ада» кажется «Капитаном Кенгуру».
Он снял простыню, и они увидели обнаженное тело старухи.
– Господи Исусе! – пробормотал Лонгстрит.
На голове и груди зиял десяток глубоких ран, рассеченная плоть имела странный серый цвет – ткани были обескровлены. Разрезы не оставили нетронутым ни дюйма тела, а лицо было исполосовано так, что стало почти неузнаваемым. Два агента молча смотрели на покойную.
– Вскрытия не делали, – сказал Пендергаст, имея в виду отсутствие Y-образного разреза.
– Коронер графства счел это необязательным, – сказал Василивич. – То же и по доктору Грейбену. – Он помолчал. – Однако странно…
– Что именно? – спросил Пендергаст.
– Судя по отчету токсикологов, миз Монтойя умерла от сердечной недостаточности – скорее всего, от передозировки морфина.
– Причиной смерти были не эти раны? – спросил Пендергаст.
– Окно времени между событиями такое короткое, что сказать наверняка затруднительно. Но по крайней мере часть ран была нанесена трупу. На простынях крови было столько же, сколько на стенах, – недостаточное сосудистое давление.
– Разве смерть не могла быть вызвана шоком от первых ран? – спросил Лонгстрит.
– Не исключено. Как я уже сказал, передозировка названа только наиболее вероятной причиной. Но с учетом ярости нападения смерть могла быть вызвана любой из составляющих… вероятно, так оно и было.
Оставив это тело, Василивич прошел еще несколько рядов и вытащил из стены еще один стол с телом. Когда он снял простыню, они увидели труп мужчины, располосованный еще сильнее, чем тело старухи.
– Здесь сомнений в причине смерти не возникает, – сказал Василивич, когда они встали вокруг тела. – Обескровливание вследствие рассечения аорты. Видимо, эта рана была нанесена первой. Но есть и несколько других, которые тоже могли вызвать смерть, – вот, например, бедренная артерия.
Наступила пауза.
– Что вызвало передозировку морфина? – спросил Лонгстрит. – Может, капельница испортилась?
– Такое случается крайне редко, в особенности в последнее время.
– Значит, скорее всего, это было сделано намеренно, – сказал Пендергаст. – Но если причиной смерти и в самом деле стала передозировка, то это случилось перед самой атакой, поскольку артериальное давление еще оставалось.
– Зачем кому-то убивать старуху передозировкой, а потом кромсать ее тело? – спросил Василивич.
– Затем, что его – или ее – прервали, – ответил Лонгстрит.
– Да, – поддержал его Пендергаст. – Если теория с передозировкой верна, то убийца первоначально не имел намерения кромсать тело. Женщина так или иначе была на пороге смерти – все пришли бы к выводу, что она умерла от естественных причин. Но доктор Грейбен застал его на месте преступления. Убийца располосовал его до смерти, затем на тот же манер расправился с Монтойя, чтобы походило на действия сумасшедшего.
– Это не похоже ни на одно убийство, совершенное сумасшедшим, какие я видел, – сказал Василивич. – А я повидал их немало, поверьте мне.
– Почему не похоже? – спросил Пендергаст.
– Потому что разрезы не только спереди, но и сзади. Убийца исполосовал покойным не только грудь, но и спину: она выглядит так, будто человека высекли плетью-девятихвосткой. Да, раны спереди – дело не такое уж необычное, у Грейбена есть даже несколько ранений самозащиты на предплечьях. Но что могло заставить убийцу перевернуть жертвы на живот и начать полосовать им спины?
– Особо извращенная личность, – пробормотал Лонгстрит.
– Переверните его, пожалуйста, – попросил Пендергаст.
Василивич осторожно перевернул тело доктора. На спине и в самом деле была видна целая решетка глубоких рассечений, в особенности в районе поясницы, на ягодицах вдоль и поперек.
Пендергаст целую минуту разглядывал тело. Потом он замер. Через мгновение нагнулся над поясницей, и его рука потянулась к телу.
– Агент Пендергаст, – предостерег его Василивич.
Пендергаст остановился:
– Посмотрите на эту секцию позвоночного столба, приблизительно позвонки от L1 до S2.
– Да?
– Пожалуйста, осмотрите их внимательно. Вам не кажется, что это интенсивное располосование и разрыв кожи вдоль позвоночного столба – не просто следствие ударов ножом как попало?
Василивич положил руку в перчатке на поясничный отдел тела и начал потихоньку отжимать ткани сначала в одной точке, потом в другой.
– Боже мой, – пробормотал он. – Вы правы. Тут было сделано надсечение.
– Вы можете идентифицировать отсутствующие ткани? – спросил Пендергаст.
Патологоанатом принялся снова прощупывать тело.
– Да, – подтвердил он. – Похоже, отсутствует…
– Конский хвост, – закончил за него Пендергаст.
Патологоанатом посмотрел на него, удивленно моргая:
– Откуда вы знаете?
– Осмотрите, пожалуйста, тело старушки. Проверьте, не отсутствует ли конский хвост и у нее.
Потребовалось еще две минуты, чтобы определить, что так оно и есть.
– Алоизий, – странным голосом спросил Лонгстрит, – что тут у нас происходит?
Но Пендергаст не ответил. Конский хвост . Многочисленные детали быстро сложились в его мозгу в единую картину. Енох Ленг и его эликсир, Констанс Грин и ее сестра Мэри. А теперь Диоген.
Значит, убийца намеревался располосовать жертву с самого начала. Морфин был нужен, чтобы убить ее для облегчения его работы. Но если кто-то знал, где искать, то никакие рассечения и порезы не могли скрыть тот факт, что на обоих телах было сделано небольшое рассечение.
– Зачем ты это делаешь? – почти беззвучно спросил Пендергаст своего отсутствующего брата.

В этот момент раздался громкий стук в дверь морозильной камеры. Василивич подошел и открыл ее. Снаружи ждал один из местных агентов Лонгстрита. Он быстро шагнул внутрь.
– Да? – спросил Лонгстрит.
– В деле Лейланда есть прорыв, – сообщил агент.
– Продолжайте.
– Мы уже знали, что он изредка выступал в роли коронера округа Хендри. Но теперь нам стало известно, что он помогал врачу вводить смертельные инъекции пациентам из камеры смертников.
– И?.. – поторопил его Лонгстрит.
– Всего семь дней назад он привел в исполнение приговор в Пахоки. В одиночку.
Пендергаст впился в агента взглядом:
– А кого казнили?
– Люциуса Гэри. Его похоронили позавчера.
Пендергаст быстро повернулся к Лонгстриту:
– Вам нужно подать заявку на эксгумацию этого казненного. Сегодня же утром.
– Но сначала вы расскажете мне, что происходит.
– Я объясню по пути к могиле. А теперь, пожалуйста, звоните. Мы не можем терять время.

56

На воротах кладбища, расположенного в городке Леди-Лейк в Центральной Флориде и уместно названного «Небесными вратами», висела цепочка с замком. На этом маленьком кладбище у одной могилы была припаркована целая колонна автомобилей, вокруг которой для обеспечения приватности было возведено ограждение в виде желтой ленты.
За лентой находилось семь человек: специальный агент Пендергаст, исполнительный заместитель директора Лонгстрит, чиновник из местного департамента здравоохранения, доктор Барнс из округа Лейк, назначенный судом для наблюдения за эксгумацией, и два могильщика. Седьмой персоной был Люциус Гэри, который пока находился ниже уровня земли и где-то в футе от могильщиков. Его появления на открытом воздухе ожидали в ближайшее время.
Пендергаст и Лонгстрит стояли в стороне от остальных и вполголоса разговаривали.
– Итак, позвольте, я подведу итог, – говорил Лонгстрит. – Ваш двоюродный прадед Енох Ленг составил эликсир, который мог значительно увеличивать продолжительность человеческой жизни.
Пендергаст кивнул.
– И одним из необходимых ингредиентов, по крайней мере вначале, был свежеизвлеченный конский хвост – пучок нервов у основания человеческого спинного мозга.
– Верно.
– Он использовал этот эликсир на себе, потому что работал над комплексным проектом, для реализации которого требовалась жизнь более длительная, чем обычная. Но прежде он испытал эликсир на своей подопечной. Констанс Грин.
Пендергаст кивнул.
– А что это был за комплексный проект?
– Это никак не связано с расследованием. Достаточно сказать, что в конечном счете Ленг от проекта отказался.
Лонгстрит пожал плечами:
– Но позднее, в тысяча девятьсот сороковых годах, современная наука продвинулась настолько, что ему удалось создать эликсир из одних только синтетических составляющих. Теперь он мог обойтись без убийства человеческих существ для получения их конского хвоста.
– Верно.
– Он и Констанс продолжали принимать этот новый синтетический эликсир, пока пять лет назад дом на Риверсайд-драйв не был взломан, а Ленга пытали и убили.
– Да, он отказался раскрыть тайну своего эликсира.
– Что случилось с убийцей? – спросил Лонгстрит.
– Это тоже не имеет отношения к делу. Вскоре после убийства он присоединился к моему предку доктору Ленгу в царстве мертвых.
– А Констанс?
– Я нашел единственную оставшуюся копию формулы эликсира и сжег ее. После смерти Ленга, не имея эликсира, Констанс стала стареть нормальным образом.
– Значит, настоящий год ее рождения – тысяча восемьсот восьмидесятый?
– Да.
– И вы сожгли формулу. Бог мой, что за решение… – Лонгстрит покосился на Пендергаста. – Удивительно, Алоизий, сколько всего о себе и о своей семье вы мне не рассказывали.
– Какой в этом был смысл? И как вы теперь понимаете, многие из этих подробностей мучительны или унизительны… или и то и другое.
Несколько секунд они оба молчали, наблюдая за работой могильщиков.
Лонгстрит шевельнулся и заговорил снова:
– Полагаю, вы считаете, что этих двоих в больнице убил Диоген. Убил ради их конского хвоста.
– Да, я считаю, что это сделал Диоген. Хотя, судя по всему, он планировал убить только старушку. Доктор застал его на месте преступления, и, чтобы избежать задержания, он убил этого человека, забрав его конский хвост как побочный трофей. А после этого варварски исполосовал тела, чтобы скрыть свое первичное рассечение.
– Но зачем? Вы сказали, что уничтожили последнюю копию формулы эликсира Ленга. Диоген принимает его сам? Или мисс Грин все-таки решила, что хочет и дальше оставаться молодой?
– Не могу сказать, – пробормотал Пендергаст после недолгого размышления. – Возможно, сохранилась еще одна копия формулы, о которой я не знал. Но не забывайте: формула, которую Ленг использовал последние шестьдесят с лишним лет, основывается на синтетических материалах, они не требовали конского хвоста, взятого у человеческого существа. Судя по всему, Диоген использует первоначальную формулу. Отчего его действия становятся еще более непонятными.
– Вы не думаете, что это кто-то другой и мы имеем дело просто с идиотским совпадением?
Пендергаст отрицательно покачал головой:
– Я не верю в совпадения. – Он посмотрел на Лонгстрита. – И после того, что случилось с нами под мостом в Таиланде, я думал, что и вы перестали верить в такие вещи.
Лонгстрит задумчиво кивнул:
– Вы правы, перестал.
Из углубляющейся ямы послышался глухой стук и крик одного из могильщиков. Пендергаст и Лонгстрит подошли к краю и увидели, как два человека соскребают землю с крышки хлипкого гроба. Через несколько минут под гроб были просунуты веревки и его – не без труда – подняли на поверхность и поставили на синтетический брезент, расстеленный на травке поблизости от могилы. Чиновник из отдела здравоохранения подошел к гробу, осмотрел маленькую пластинку, привинченную к крышке гроба, осмотрел надгробье, сравнил с записями на листе бумаги, прикрепленном к блокноту, который он держал в одной руке. Наконец он кивнул. Могильщики открыли гроб и положили крышку сбоку.
В гробу лежала крупная фигура Люциуса Гэри в темном костюме и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Он оказался слишком велик для этого гроба, и в похоронном бюро согнули его колени и повернули набок, чтобы он поместился. Глаза его были широко раскрыты и смотрели вперед, а после смерти тюремные татуировки на его шее приобрели мертвенно-бледный цвет.
Доктор, назначенный властями округа, начал натягивать перчатки, но Пендергаст опередил его. Перчатки уже были на его руках, он ринулся вперед и, крякнув от усилия, бесцеремонно перевернул тело в гробу.
Раздались протестующие крики.
– Алоизий, – сказал Лонгстрит, – что вы, черт вас побери, делаете?
Вместо ответа Пендергаст просто указал пальцем.
Дешевые похороны не предусматривали особого соблюдения приличий, и «костюм» Люциуса Грея не распространялся на все его тело. Скорее, он накрывал только туловище и верхнюю часть ног, словно простыней. Обнаженная спина трупа предстала небесам.
В нижнем окончании позвоночного столба было видно небольшое надсечение.
– Доктор, – сказал Пендергаст, снимая латексные перчатки и кидая их в гроб, – не могли бы вы рассмотреть рассечение?
Кинув короткий недовольный взгляд на агента ФБР, доктор опустился на колени перед гробом и принялся осматривать тело.
Доктор делал свое дело молча, и Пендергаст продолжил:
– Вам не кажется, что конский хвост покойного был удален?
Единственным ответом доктора был короткий кивок.
Пендергаст моментально развернулся, поднырнул под желтую ленту и быстро пошел прочь от могилы. Лонгстрит несколько мгновений смотрел ему вслед, потом повернулся к остальным участникам действа:
– Спасибо. Мы здесь закончили.
В машине, медленно двигаясь к воротам, Лонгстрит откашлялся.
– Значит, доктор Уолтер Лейланд – то есть Диоген Пендергаст – привел в исполнение приговор штата в отношении Люциуса Гэри. В роли действующего судмедэксперта он же подписал свидетельство о смерти. При этом у него была возможность изъять конский хвост казненного, и сделать это втайне от всех. Если рассматривать это в другом контексте, то можно сказать, что все случившееся имеет великолепную симметрию.
– Вполне, – сказал Пендергаст.
У ворот они дождались, когда тюремный сторож им откроет.
– Об одном можно сказать с уверенностью, – продолжил Лонгстрит. – Диоген не хотел, чтобы кто-нибудь знал о том, что он изымает конский хвост. Иначе он не стал бы утруждать себя приведением смертного приговора в исполнение. – Он кинул взгляд на Пендергаста. – Есть хоть какая-то вероятность того, что Диоген знает о вашем спасении?
Пендергаст задумался на мгновение:
– Не думаю. Я полагаю, он был слишком занят… другими делами. В то же время я, в своей спешке найти его, не предпринимал никаких усилий скрыть свое присутствие. С моей стороны это было большой оплошностью. – Он заерзал на пассажирском сиденье. – Но одно предельно ясно.
– Что именно?
– Знает мой брат или нет о том, что я жив, он остается запредельно осторожным человеком. Мне приходит в голову только одна причина, которая могла заставить его предпринять такие усилия, чтобы скрыть изъятие им этих конских хвостов: вероятность того, что я все еще жив. Потому что я – единственный человек, способный понять истинный смысл его действий. И единственная причина, почему это могло его волновать, состоит в том, что он находится и планирует оставаться где-то неподалеку.
– Вы хотите сказать?..
– Да. Диоген и Констанс – здесь, во Флориде… где-то рядом.

57

Яркое солнце поднялось в предполуденное небо и осветило мириады мангровых островов, торчащих на бирюзовом мелководье и заканчивающихся в голубой воде залива. Диоген почувствовал тепло солнца на одной щеке, стоя у кухонной плиты, – он готовил на завтрак омлеты с опятами, ветчиной, сырами грюйер и бри и мелко нарезанным базиликом. Он поднял сковородку, наклонил – и омлет соскользнул на тарелку, которую он передал Констанс, сидевшей за столом в уголке для завтрака.
Омлет был дополнением к толстым промасленным тостам с джемом, полудюжине ломтиков бекона и жареным зеленым помидорам, уже поданным. Констанс умирала от голода, и Диогена это не удивляло, он хорошо помнил долгую бессонную ночь, которую они провели вместе. Боже, она была такой сильной и отважной, уверенной в себе и бесстрашной! Она многократно выжимала из него все. Он был обессилен, полностью обессилен.
Ее лицо неестественно светилось, когда она ела. Наконец, когда от омлета не осталось ни кусочка, она положила вилку:
– Мне хватит, огромное спасибо.
– Моя дорогая, я мало у кого видел такой аппетит.
– Я почти ничего не ела несколько дней. И конечно, мы сожгли немало калорий.
– Да-да.
Как ни странно, Диоген противился обсуждению таких вещей – сказывалось его католическое воспитание. Он был доволен, что Констанс не делала того, что делают некоторые женщины: не обсасывала подробности задним числом, не обсуждала их, словно это какое-то обыденное занятие вроде вождения машины или плавания на яхте. Но она была не из таких; так же как и Диоген, она не имела ни малейшего желания умалять совместные переживания разговорными штампами. И при этом перед его мысленным взором все время возникали обжигающие воспоминания о том, как ее тонкие пальцы прогуливались по его тайным шрамам.
Констанс резко поднялась, оттолкнув от себя тарелку. С ее лица не сходило прежнее чувственное выражение – слишком чувственное, вероятно, но он полагал, что таким образом некоторые женщины…
– Пойдем искупаемся, – сказала она.
– Конечно. Но может, сначала переварим нашу еду?
– Это все старушечьи байки. Идем.
Диоген хотел было напомнить ей про купальник, но понял, что это лишено смысла. Он поднялся, скинул с ног тапочки, и они пошли под руку на веранду, потом по платановой роще к пирсу. Констанс быстрым шагом поспешила к берегу, он пошел следом. Еще не дойдя до конца пирса, она сбросила с себя халат и, голая, нырнула в воду. Диоген прыгнул за ней.
Она поплыла от берега быстрым кролем, он плыл следом. Через несколько минут он остановился:
– Констанс, не заплывай слишком далеко!
Но она продолжала целеустремленно плыть к каналу.
– Констанс!
Как будто не слыша его, она плыла все дальше в сторону одного из наиболее глубоких каналов. Что она задумала?
– Констанс!
Теперь она была так далеко, что видно было лишь бурление пены в том месте, где она плыла. Диоген ощутил внезапный приступ паники. Не сошла ли она с ума? Эта мысль показалась ему нелепой. Но теперь он почти не видел Констанс, даже прищурившись и не продвигаясь вперед, а лишь удерживаясь на плаву. Он вообще не видел ее!
Диоген развернулся и со всей возможной скоростью поплыл назад к берегу. «Крис Крафт» по-прежнему был причален к пирсу, и Диоген, быстро натянув на себя утренний халат, отвязал катер, запрыгнул в него и завел двигатель. Через несколько секунд он, до смерти перепуганный, летел на катере в ту сторону, где исчезла из виду Констанс. Не прошло и минуты, как он со своего быстроходного катера заметил всплески ее кроля. Он сбросил скорость, перевел передачу на нейтраль и подплыл к ней.
– Констанс!
Она перестала грести и посмотрела на него:
– Что случилось?
Диоген подавил панику, не желая, чтобы она видела его волнение. Она уже высказывала ему свое раздражение в связи с его избыточной заботливостью.
– Подвезти до бережка? – предложил он, натянуто улыбаясь.
– Возражать не стану.
Констанс подплыла к катеру сбоку, перевалилась через борт и забралась в кормовой кокпит. На ее теле сверкали в лучах солнца капельки воды. Диоген нащупал под консолью полотенце, протянул ей.
– Ты настоящий тюлень, – сказал он.
– Плавать я научилась только во взрослом возрасте, – сказала она, тяжело дыша и обтираясь полотенцем без малейшего смущения. – Но зато потом наверстала упущенное.
– Вижу-вижу.
Диоген развернул катер и направил его назад к острову, но не напрямую. Утро на воде стояло превосходное.
– У меня для тебя маленький подарок, – сказал он. – В библиотеке. Вернее, в алькове библиотеки.
– Правда? Что-то я не помню там алькова.
– Увидишь. Что скажешь, если через десять минут?
– А если через три часа? Я устала, ведь столько проплыла.
– Через три часа? А как же ланч?
– Пожалуй, я пропущу сегодня ланч, особенно после такого сытного завтрака.
– Хорошо, моя дорогая.
Он пришвартовался у пристани, и они направились к дому. Констанс немедленно пошла наверх, то же самое сделал и Диоген – каждый в свое крыло. Диоген спросил себя, сколько еще продлится такой порядок. Он надеялся, что недолго.

58

В глубине густой мангровой рощи на западной оконечности островка Идиллия, под жаркими лучами послеполуденного солнца шевельнулась в своем спальном мешке Флавия Грейлинг. Это было не беспокойное шевеление – беспокойство у нее прошло некоторое время назад. Скорее это было неторопливое движение человека, который принял важное решение, а теперь просто тянет время, ждет удобного момента, чтобы его выполнить.
Поначалу она разозлилась – настолько разозлилась, что красный туман застилал ей глаза, когда она отчалила от островка, и не раз ее катер с воздушным винтом садился на мель в мелководье этого природного заповедника. Но к тому времени, когда она добралась до Марафона, красный туман рассеялся и она снова ощутила спокойное предвкушение, которое всегда нисходило на нее перед началом операции. Она ощущала его, словно добрый надежный бетон под ногами. Нет, она, конечно, была зла, но теперь холодной злостью, а ей было хорошо знакомо это чувство.
Флавия зашла в магазин сурвивалиста в Марафоне и на часть денег, которые Диоген дал ей в Майами, купила все необходимое на неделю: водонепроницаемый брезент, пластмассовую лопату, питьевую воду, предметы личной гигиены, запасные батарейки, энергетические плитки «Мэйдей», по тысяче двести калорий каждая, с неизбежным яблочно-коричным вкусом, и две дюжины пакетов сухого пайка – макароны с перцем чили, паста фаджиоли – в отдельной пластиковой упаковке. В оружейном магазине на той же улице она на фальшивые документы купила «Глок-22», запасной магазин и две коробки по пятьдесят патронов калибра.40.
Она заправила катер и вернулась на остров, украдкой приблизившись к необитаемой стороне. Флавия быстро нашла эти густые заросли мангровых деревьев вдали от всех сооружений, если не считать служебных построек и старинной дымовой трубы. Здесь она тщательно спрятала катер и поставила палатку. После чего отправилась на затяжную разведку.
Всякая активность в храмоподобном сооружении отсутствовала. В главном доме горел свет, но движения там не было. Однако Флавия почему-то была уверена, что Питер, а точнее, Диоген находится внутри. И эта сука тоже.
Поначалу ее злость распространялась исключительно на Диогена. Все это время он лгал ей, скрывал свое истинное лицо, свою тайную жизнь, и это несмотря на то, что они стали так близки, много раз вместе подвергались опасности, преодолели столько трудностей. А что самое подлое, у него была другая женщина – Констанс Грин, ни больше ни меньше, та самая, которую он называл шлюхой и шантажисткой и к которой не испытывал иных чувств, кроме презрения.
Сплошная ложь. Но чем больше Флавия об этом думала, тем яснее понимала, что несправедливо ставить это ему в вину. Диоген обманывал ее не из злого умысла или какой-то особой жестокости. Он делал это, чтобы защитить себя. У нее не было сомнений, что ему откуда-то грозит опасность. Он почти ничего не рассказывал о своем прошлом, но она инстинктивно чувствовала: какое-то событие или цепь событий нанесла ему какую-то ужасную травму, сломала внутри его что-то глубокое и фундаментальное.
Такое Флавия могла понять.
Не его вина, если он не может ей доверять. На самом деле он доверял ей – не раз доверял ей свою свободу, свою жизнь. Просто он не был с ней полностью честен. Теперь, когда она знает его настоящее лицо, она докажет ему, что у него нет причин скрывать что-то от нее, больше нет. Она поможет ему защититься от того, что вынуждает его к такой скрытности.
Но Констанс Грин – это совсем другая история. Эта женщина вторглась в его жизнь, удобненько устроилась в самом тайном из его жилищ, присвоила его любовь – ту любовь, которая, как ощущала всем сердцем Флавия, принадлежала ей, и только ей. Если устранить Констанс, то поляна будет расчищена. Да, может потребоваться какое-то время, чтобы завоевать его. Но оно будет стоить того. Потому что она знала: Диоген – единственный мужчина в мире, к которому она способна почувствовать что-либо, кроме отвращения. Они были родственными душами, она это знала, узнает в конечном счете и он. Когда забудет про эту суку.
Но она должна действовать осторожно и сделать все правильно. Она не должна допустить, чтобы Диоген видел в Констанс жертву или – что еще хуже – мученицу. Кто знает, какую паутину сплела эта девица, в какие игры разума она играет? Поэтому нужно наблюдать и ждать подходящего момента – момента, который выберет сама Флавия.
Конечно, существовала опасность, что случится что-нибудь непредвиденное. Диоген может не понять, что и почему она делает, и отомстить ей. Флавия эмоционально и физически приготовилась к такому развитию событий. Поэтому она купила полицейские журналы, чтобы лучше освоить «глок»: пятнадцать патронов в магазине и один в патроннике. Шестнадцать выстрелов, после чего ей нужно будет сменить магазин. Если возникнет такая необходимость, она изрешетит его пулями.
Но Флавия не сомневалась, что такого не случится. Теперь дирижером была она, и она уж позаботится о том, чтобы события развивались по ее сценарию. И тогда эта шлюха будет мертва, а она, Флавия, станет женщиной в этом серо-черном храме.
И она снова зашевелилась в спальном мешке, потом закрыла глаза.

59

В половине четвертого Диоген был в библиотеке и ждал назначенного часа, когда появилась Констанс. Она, как обычно, надела викторианское платье.
– Тебе нужен новый гардероб, – заметил Диоген. – Хочешь, отправимся завтра по магазинам? В Ки-Уэсте есть неплохие магазины.
– Хочу, – сказала Констанс.
– А теперь специальный подарок для тебя, моя дорогая. Я ждал подходящего момента. Думаю, он настал.
Диоген подошел к стене, уставленной книжными шкафами, и ухватился за маленькую латунную ручку. Ряд полок отъехал в сторону, и за ними открылась потайная комната.
– Что это? – спросила Констанс.
Диоген вошел внутрь и щелкнул выключателем. В свете лампы появилась необычная комната со столом в середине, какими-то странными старыми портретами на стенах, множеством канделябров со свечами, небольшим камином и очень большим деревянным ящиком у одной стены с шелковой занавеской перед ним.
– Это мой специальный сюрприз. В этой комнате ты найдешь все атрибуты викторианского спиритуализма, включая столовращение, говорящую доску, свечи, тамбурин, колокольчики и ящик с аккордеоном внутри, на котором можно играть отдаленно. Здесь есть шесты, рычаги, провода, крючья и воронки. Этот большой ящик – то, что называется «шкаф с призраками». Короче говоря, в этой комнате есть все, для того чтобы провести настоящий спиритический сеанс, включая все приспособления, которые использовались для всяких фокусов и мошенничества. Конечно, фокусы и мошенничества не нужны, если ты и в самом деле общаешься с миром призраков.
Констанс принялась осматривать коллекцию. Диоген с облегчением и удовлетворением смотрел на ее зачарованное лицо. Он был доволен собой, потому что придумал нечто такое, что ей хотелось бы иметь, но до чего сама она никогда не додумалась бы.
– Могу добавить, что все это принадлежало знаменитой английской женщине-медиуму, известной как Эстель Робертс. Пять дней спустя после смерти сэра Артура Конан Дойля в тысяча девятьсот тридцатом году, перед большим собранием в королевском Альберт-холле Робертс вступила в контакт с духом Дойля… по крайней мере, так она сказала. Никто, конечно, не смог опровергнуть или подтвердить подлинность этого или какого-либо другого из ее сеансов.
– И как ты это приобрел?
– После смерти Эстель Робертс в тысяча девятьсот семидесятом году ее дом на Монкен-Хэдли был закрыт и пришел в упадок. Меня всегда интересовали такие вещи; как ты, вероятно, знаешь, семья Пендергаст на протяжении многих поколений испытывала интерес к магии и престидижитации. Шесть месяцев назад старый дом выставили на продажу. Я подумал, что тебя это может заинтересовать, и купил его. По моему заказу все его содержимое, предназначенное для сеансов, было тщательно отреставрировано и доставлено сюда. После чего я продал старый дом, да еще и с прибылью – недвижимость в Лондоне в новые времена стала хорошим вложением.
Он с удовольствием наблюдал, как Констанс разглядывает «шкаф с призраками», отводит в сторону занавес и разглядывает странные приспособления внутри. Она осмотрела вращающийся стол, заглянула под него и стала ощупывать все его сложные искривления, уголки и резные украшения.
– Я подумал, тебе может понравиться эта маленькая коллекция, – тихо сказал Диоген. – Пожалуй, я даже был в этом уверен. Я знаю, что твоя долгая жизнь и то, как ты была изъята из семьи в юном возрасте, сделали прошлое очень дорогим для тебя. Вот почему я обустроил эту комнату как памятник прошлому. А если повезет, то твоему прошлому. Когда ты будешь готова, мы проведем сеанс. Может быть, со временем тебе удастся связаться с твоей сестрой Мэри. Или твоими родителями.
Пока он говорил, Констанс замерла, и он понял, что, вероятно, переступил черту. Это была очень закрытая сторона ее жизни, и его рассуждения могли показаться дерзкими.
Констанс быстро поднялась, помедлила секунду и двинулась к книжной двери. Когда она проходила мимо, Диоген взглянул на нее и был потрясен выражением глубокой озабоченности на ее лице.
Но уже в дверях она резко остановилась. Целую вечность она стояла неподвижно спиной к Диогену. Потом повернулась. Ее лицо, все ее существо излучало чрезвычайно сильные и противоречивые эмоции: смелость и страх, решимость и неуверенность.
– Что… что такое? – запинаясь, спросил он, ужаснувшись ее виду.
Она подняла голову и шагнула в его сторону с выражением ненависти, злобы… и торжества.

60

Два особых посетителя, появившиеся в кабинете главы отделения ФБР в Майами Вантрис Меткаф, вызвали у нее особый интерес. Смутные слухи об одном из них дошли до нее чуть ли не во времена учебы в Куантико – этот легендарный и противоречивый агент действовал за рамками правил и явно безнаказанно. Задержанные им преступники зачастую уходили в мир иной, а о нем самом нередко говорили как о проходимце, которого новое руководство ФБР не должно больше терпеть. И все же его не только терпели, но он, похоже, чувствовал себя в Бюро как дома.
О втором она тоже слышала, в основном благодаря его высокому положению исполнительного заместителя директора по разведке. Он был эксцентричным на свой манер, фигура довольно темная, но его считали блестящим руководителем, крутым и справедливым.
И вот они оба появились в ее кабинете, и как же они контрастировали друг с другом! Лонгстрит – словно высеченное из камня лицо, длинные волосы с проседью, помятый голубой костюм, высокий рост и скрипучий голос. А другой… другой . Такой бледный, худой, с кошачьими повадками, с мягким «бисквитно-масляным» акцентом, манерами и жестами южанина, какими они были до Гражданской войны: благородная, но в то же время пугающая личность с отливающими хромом блестящими глазами и в черном костюме. Она впервые видела агента ФБР в черном костюме – просто такие костюмы не были приняты в Бюро.
Меткаф коллекционировала людей и гордилась своим умением разбираться в них по одному внешнему виду. Она умела, что называется, заглянуть под обложку и по этой причине стала самым молодым главой отделения в истории Майами, к тому же первой женщиной и первой афроамериканкой. Меткаф оглядела этих двух джентльменов с головы до ног и поняла, что от нее потребуется полное и тотальное сотрудничество – ничто другое невозможно, и этим сотрудничеством она привлечет на свою сторону двух очень полезных союзников, которые способны поддержать ее на длинном пути на самый верх – в кресло директора ФБР.
– Джентльмены, – сказала она, – чем я могу помочь?
Ответил ей Лонгстрит:
– Миз Меткаф, специальный агент ФБР и я здесь по делу, которое, с одной стороны, строго конфиденциальное, а с другой – неофициальное. И у нас к вам довольно необычная просьба.
– Слушаю вас.
Она не собиралась делать их жизнь слишком уж легкой. Она никому не позволит помыкать собой, с какой бы просьбой к ней ни обращались.
– Нам нужен час работы в вашей системе «ПРИЗМА», причем без какого-либо наблюдения.
Брови Меткаф при этих словах взметнулись. Эта просьба настолько выходила за пределы допустимого, что даже она на мгновение удивилась.
– Мы понимаем, что просьба довольно необычная, – добавил Лонгстрит.
– Вы меня извините, джентльмены, но даже в устах исполнительного заместителя директора по разведке эта просьба выходит за рамки дозволенного. Вы знаете, что вам для этого нужно пройти все инстанции.
Услышав ее слова, второй шевельнулся:
– Это означает «нет»?
Позднее Меткаф придется проанализировать этот его вопрос и смириться с тем, как он был задан: спокойно, вежливо и в то же время угрожающе.
– Разве вы услышали в моих словах «нет»? – любезно ответила она.
– И надеюсь, не услышим, – сказал человек по фамилии Пендергаст.
Она ждала, позволяя молчанию накапливаться.
– Позвольте мне объяснить… – начал было Лонгстрит.
Пендергаст легонько прикоснулся пальцами к руке Лонгстрита:
– Я не думаю, что миз Меткаф нуждается в объяснении или хочет его услышать.
«Очень точно сказано», – подумала Меткаф. Она позволила паузе тянуться еще несколько секунд. Для большинства людей, как выяснила для себя Меткаф, молчание еще невыносимее, чем критические вопросы.
– Миз Меткаф, – сказал Пендергаст, – мы никогда не забываем своих друзей. И у нас долгая память.
Именно это ей и хотелось услышать, но она удивилась, когда эта мысль прозвучала в такой четкой форме. Этот человек ценил прямоту. Без всяких вокруг да около.
– И когда вам нужен доступ?
– Немедленно, если позволите.
Она в очередной раз выдержала долгую паузу. Потом сказала:
– Джентльмены, если вы присядете, мне потребуется минут пять, чтобы очистить подразделение «ПРИЗМА» от постороннего персонала. Я полагаю, вам понадобится техническая поддержка?
– Да.
– Тогда я оставлю там лучшего.
Когда она освободила для них помещение и они выходили из ее кабинета, Пендергаст повернулся и протянул ей руку, холодную и чистую, как свежая льняная простыня:
– Я очень рад, что мы с вами друзья.

Говард Лонгстрит последовал за главой отделения Меткаф по ряду коридоров и лифтов, пока они не добрались до двери, ведущей в подвальное помещение без окон, где стоял запах нагревшейся электроники. Помещение было небольшое, залитое голубоватым светом от множества компьютерных экранов. Отсюда агенты, имеющие специальное разрешение, могли получить доступ к некоторым необходимым им базам данных Агентства национальной безопасности. Конечно, Лонгстрит и раньше бывал в помещениях «ПРИЗМЫ», и эта комната ничем не отличалась от других. Разве что тем, что сейчас она оказалась пустой, если не считать единственного техника, долговязого и нервного, с непокорным вихром.
– Мистер Эрнандес, – сказала Меткаф, – это специальный агент Пендергаст и исполнительный заместитель директора Лонгстрит.
– Мм, привет, – произнес Эрнандес.
– Им на один час понадобится ваша неограниченная помощь, – сказала Меткаф техническому сотруднику. – И конечно, все, что здесь произойдет, останется конфиденциальным, и это касается даже меня.
– Да, миз Меткаф.
Она вышла и закрыла дверь. Лонгстрит посмотрел на Пендергаста: глаза специального агента горели необычайным предвкушением. Хотелось бы Лонгстриту чувствовать то же самое. Но он воспринимал это как поиски ветра в поле, бесполезную трату времени, которого и без того оставалось кот наплакал. Если бы на месте Пендергаста был кто-то другой, Лонгстрит пресек бы такой окружной маневр в самом начале. Но он слишком хорошо знал Пендергаста, чтобы пренебрегать одним из его необычных прозрений. Да и отсутствие конского хвоста, при всей необычности этого факта, красноречиво говорило, что они на правильном пути. Ему только хотелось, чтобы Пендергаст был немного более разговорчивым, когда ему в голову приходит очередная теория.
– Алоизий, – сказал Лонгстрит, – вы не хотите объяснить мистеру Эрнандесу, что вам нужно от него?
– Несомненно. – Пендергаст извлек из какого-то потайного кармана в своем костюме жесткий диск и положил его на стол перед Эрнандесом. – На этом диске двадцать четыре часа видеозаписей с камер наблюдения Баптистской больницы. Эти камеры записывают всех без исключения, кто входит в больницу и выходит из нее. Там содержится полная информация. Невозможно войти в больницу или выйти из нее, не попав на камеру.
Эрнандес понимающе кивнул.
– В больнице ежедневно бывает около девяти тысяч посетителей. И там около двух сотен таких камер.
– Большой массив. Это в связи с убийцей-потрошителем?
Пендергаст замолчал, всем своим существом излучая неодобрение.
– Прошу прощения, – поспешил сказать технарь.
– Мы считаем, что некий человек вошел в больницу в одном обличье, а вышел в другом. Меняя внешность, он мог изменить цвет волос, черты лица и, вероятно, иные детали.
– Понимаю.
– Наш вопрос, мистер Эрнандес, таков: можем ли мы, воспользовавшись вашими компьютерными мощностями и базой Агентства национальной безопасности, идентифицировать личность, которая вышла из больницы, не заходя в нее?
– Ну это семечки, – с облегчением сказал Эрнандес. – Я думал, вы поставите передо мной какую-то трудную задачу. У Агентства лучшая программа распознавания лиц в мире, лучше, чем у «Гугла». Я попрошу ее сравнить всех вошедших с вышедшими и выделить единственное лицо, которое вышло, не входя.
После этих слов на лице Пендергаста появилась редкая для него улыбка.
– Сколько это может занять времени?
– А сколько у вас гигов на этом диске?
– Три терабайта.
– Двадцать минут. Будете ждать?
Лонгстрит посмотрел на Пендергаста, который уселся на стул, и сделал то же самое. Эрнандес, оставшийся у компьютера, застучал по клавиатуре.

Ровно двадцать минут спустя, как по часам, Эрнандес оторвался от монитора.
– Прошу! Вот он, голубчик. В нескольких ракурсах.
Лонгстрит поднялся следом за Пендергастом, который прыгнул к монитору, словно кот, и стал разглядывать несколько стоп-кадров одной персоны.
– Давайте я выведу их на большой экран, – сказал Эрнандес.
Теперь эти кадры возникли на шестидесятидюймовом экране. На них был запечатлен высокий человек в элегантном коричневом костюме, кареглазый, с каштановыми волосами, слегка оливковой кожей, в титановых солнцезащитных очках. Лонгстрит был удивлен и разочарован. Это ведь не Диоген, верно? Человек на экране ничуть не походил на Диогена.
– Прокрутите какое-нибудь изображение, пожалуйста, – попросил Пендергаст.
Эрнандес включил изображение этого человека, идущего по коридору, потом другое, где человек пересекает холл, и наконец, последнее, на выходе. Рост и сложение у него были подходящие, верно, но сколько в мире стройных людей ростом шесть футов два дюйма? Лонгстрит, глядя на видео, чувствовал разочарование. Этот человек не только не был похож на того Диогена, которого он видел на старых записях ФБР, он и двигался по-другому. Из собственного опыта работы Лонгстрит знал, что по походке человека узнать не труднее, чем по внешнему виду. У каждого своя походка – ее никуда не спрячешь.
Он посмотрел на Пендергаста – и увидел лицо, искаженное торжеством, смешанным с яростью.
– Это, конечно, не Диоген? – спросил Лонгстрит.
– Разумеется, это он, – таков был ответ. – Я знаю брата. Это он на экране, я уверен.
– Но походка?..
– Мой дорогой Говард! Естественно, походку он изменил в первую очередь. Да, этот человек ходит не так, как мой брат, но разве вам его походка не кажется немного искусственной? Он подчеркивает различие на камеру.
– Прокрутите видео заново, пожалуйста, – сказал Лонгстрит Эрнандесу.
Он еще раз просмотрел кадры. «Черт меня подери, если Пендергаст что-то не нащупал!»
– Алоизий, – сказал он, отворачиваясь от экрана, – я знаю вас достаточно давно, чтобы доверять вашим прозрениям.
– Это не просто прозрение, – сказал Пендергаст и снова обратился к Эрнандесу: – А теперь ваше второе задание: кто этот человек? Я имею в виду – официально.
Эрнандес улыбнулся и застучал по клавиатуре. Через считаные секунды программа распознавания лиц Агентства по национальной безопасности выдала данные об этой личности с многочисленными подробностями:

Имя: Петру Лупей
СоцСтрах # 956-44-6574
Место рождения: Рышнов, Румыния
Дата натурализации: 6/15/99
Расовая принадлежность: Белый
Рост: 6 футов 2 дюйма
Глаза: карие
Волосы: каштановые
Идентифицирующие татуировки или отметины: отсутствуют.

Программа предоставила еще немало сведений, но Пендергаст их проигнорировал.
– Отлично, – сказал он. – А теперь, мистер Эрнандес, я попрошу вас найти недвижимость этого человека. И не только записанную на его имя, но и недвижимость, принадлежащую фиктивным компаниям, которыми он владеет, офшорным компаниям, мнимым родственникам, – короче, я хочу знать о каждом квадратном дюйме земли, связанном с этим человеком пусть даже самым отдаленным образом. Приоритет – собственность во Флориде.
– Нет проблем.
Еще несколько ударов по клавишам – и появился список. При всем своем огромном опыте Лонгстрит не уставал поражаться тому, как быстро компьютер способен выявить массу тщательно скрываемых фиктивных компаний. И тут ему пришло в голову, что АНБ, возможно, уже проделало эту работу – выявило все зарегистрированные компании в мире. Это было бы на них похоже.
Пендергаст несколько мгновений вглядывался в экран, потом испустил совершенно нехарактерный для него победный крик.
– Вот оно! – сказал он, ткнув белым пальцем в список.

Остров Идиллия
Округ Монро, штат Флорида
Владелец: Инцитатус Лимитед
Почтовый адрес Бокс 279516
Большие Каймановы острова
Зарегистрировано на:
Холдинг «Липарские острова», Societa per Azioni,
Милан, Италия
Дочерняя компания, полностью принадлежащая:
Барнакл Лимитед, Дублин, Ирландия
Директор и единственный акционер:
Петру Лупей

– Инцитатус, – странным голосом пробормотал Пендергаст.
У Лонгстрита холодок пополз по спине. Он чувствовал, что это то самое жемчужное зерно информации, которое им требовалось: иголка в стоге сена, слабые линии на песке, которые, будучи найдены, вели к Диогену.
– Дайте спутниковое изображение, – сказал Пендергаст. – Найдите это место.
– Нет проблем.
Эрнандес загрузил другую программу, набрал координаты, и мгновение спустя на экране появилось спутниковое изображение удивительно высокого разрешения. На экране был остров средних размеров в окружении четырех малых.
– Увеличьте, пожалуйста, изображение большого острова.
Эрнандес увеличил. На экране возник большой дом, пирс, уходящий в мелководную бухту, дом поменьше, полускрытый в мангровой роще неподалеку, и разбросанные поблизости отдельные служебные сооружения. Катер, причаленный к пирсу.
– Когда было получено это спутниковое изображение? – спросил Пендергаст.
Эрнандес посмотрел на экран:
– Восемнадцать месяцев назад.
– Катер. Увеличьте катер.
Изображение увеличилось, пока катер не заполнил весь экран. Это был старинный «Крис Крафт».
– Вот оно. – Пендергаст обратился к Лонгстриту, глаза его лихорадочно блестели. – Вот где мы их найдем.
Лонгстрит посмотрел на друга. Его голова почти кружилась от скорости, с какой Пендергаст раскрыл это дело.
– Говард, мы должны быстро и жестко прибыть на остров, – сказал Пендергаст. – И мы должны сделать это сегодня.

61

– Что такое? – повторил Диоген.
– Я подумала, не мог бы ты подготовить катер? – сказала Констанс.
В его голове внезапно возникла пустота, словно он не мог понять, о чем она говорит. Последние минуты были такими странными, ее поведение становилось столь непредсказуемым, что он с трудом сумел выговорить только:
– Катер? Зачем?
– И потом, будь так добр, отнеси на него мои вещи. – Неуверенность и сомнение, которые он заметил прежде на ее лице, исчезли. – Сегодня утром я собрала почти все, когда сказала тебе, что пошла отдыхать.
Диоген провел рукой по лбу:
– Констанс…
– Я уезжаю. Моя работа закончена.
– Не понимаю. Твоя работа?
И теперь ее голос зазвучал холодно и ровно:
– Моя месть.
Диоген открыл рот, но не произнес ни слова.
– Настал момент, которого я ждала, – сказала Констанс. – Не в моем характере злорадствовать или издеваться. Но в моем характере есть жестокость. Поэтому мои объяснения будут максимально краткими. Все это было спектаклем.
– Спектаклем? – с трудом проговорил Диоген. – Каким спектаклем?
– Спектаклем, изображающим нашу любовь.
И теперь он заметил, что в руке она держит старинный итальянский стилет, которого он не видел со времени отъезда из особняка на Риверсайд-драйв.
– Но это не спектакль, я тебя люблю!
– Я знаю, что любишь. Как трогательно. И твое ухаживание было, честно говоря, великолепно спланировано и исключительно исполнено. Ничего другого женщина и желать не может. – Констанс помолчала. – Жаль, что оно не произвело нужного тебе эффекта.
Нет, это какой-то кошмар. Это происходит не взаправду. Не может быть, чтобы она и в самом деле думала то, что говорит. Наверное, эликсир оказался с дефектом и она снова не в себе. И все же Диоген чувствовал, как в его сердце вползает жуткая неуверенность.
– Бога ради, что ты говоришь?
– Неужели нужно еще яснее? Ну хорошо. Тогда слушай: я тебя не люблю и никогда не любила. Напротив, я тебя презираю! Я жила ненавистью к тебе утром, днем и ночью. Я холю мою ненависть, она теперь часть меня, невидимая и драгоценная.
– Нет, прошу тебя!..
– Когда я только узнала, там, в нижнем подвале, что ты жив, я не чувствовала ничего, кроме ярости. А потом ты заговорил. Говорил своим медовым языком. Ты помнишь, когда ты закончил говорить, я ответила, что мне нужно время, чтобы обдумать твое предложение? Я чувствовала замешательство, неуверенность. А еще – злость, я злилась на Алоизия из-за того, что он исчез, утонул. К концу той ночи я примирилась с собой. Я была счастлива. Потому что поняла: мне предоставляется уникальная возможность убить тебя еще раз. Твоя предполагаемая смерть в вулкане была слишком быстрой. На сей раз я решила убить тебя правильно.
– Ты… – Диоген сделал шаг вперед, но остановился. Никогда в жизни, даже на дне своего отчаяния после События или после неудачной попытки похитить бриллиант, известный как «Сердце Люцифера», даже во время восстановления после Стромболи, он не чувствовал себя таким бесконечно подавленным. – Ты приняла эликсир…
– Эликсир дал мне неожиданное преимущество. По счастью, он не только помог мне, но и позволил убедить тебя, что я искренна, – так же как мой удар по голове лейтенанта д’Агосты помог убедить тебя, хотя в том случае я спасала его жизнь, потому что, если бы я не вмешалась, ты почти наверняка убил бы его.
Диоген пошатнулся:
– А наша ночь вместе? Ведь это не было спектаклем!
– Это был кульминационный пункт спектакля. Ты не ошибся: твоя новая формула эликсира восстановила мое здоровье и энергию. Это восстановление было… самым головокружительным опытом в моей жизни. И теперь ты можешь добавить свои воспоминания о той ночи во дворец памяти, где ты хранишь свою боль. Помнишь, как ты когда-то описал нашу первую ночь вместе? «Животный спазм». Это мой тебе подарок: один спазм за другой. Но даже ночью я знала, что то наслаждение, которое я тебе дала, вернется болью тысячекратно более сильной, будет возвращаться к тебе каждый день, каждую ночь на протяжении всей оставшейся жизни.
– Это невозможно! Твои слова, выражение твоего лица, твои неутолимые желания, твои улыбки… Это не было притворством, Констанс. Я бы почувствовал.
Прежде чем снова заговорить, Констанс помедлила.
– Должна признаться, когда я увидела Идиллию, когда увидела твою обсидиановую комнату, моя решимость поколебалась. А знакомство с этой комнатой было самым большим испытанием для меня. По иронии судьбы именно там я и поняла, что должна завершить мою работу. И я напоминаю себе о том, насколько больше удовольствия доставят мне твои страдания, чем все другие искушения Идиллии.
Каждое слово Констанс, произнесенное в обыденной манере ее изысканным старомодным голосом, вливалось ему в уши, как кислота. Он едва ли отдавал себе отчет в том, что говорит:
– Я тебе не верю. Это какая-то извращенная шутка. Никто не в состоянии обвести меня вокруг пальца, как…
– Ты обманул сам себя. Но я устала от этого. Теперь ты знаешь правду. А я желаю покинуть этот твой остров, оставить тебя с твоими прекрасными воспоминаниями, надеждами, мечтами… разрушенными до основания.
– Тебе понадобится эликсир…
– Меня устраивает то, что вместе со всем остальным человечеством я пойду к смерти. Нет, Диоген, эликсир нужен тебе. Продлевай свою жизнь, чтобы вечно прозябать в несчастье!
И наконец ее голос перешел в смех, тихий, торжествующий, безжалостный.
Услышав этот смех, Диоген почувствовал, что у него подгибаются колени. Он опустился на пол. Казалось, что на него льется холодный, зловещий свет. И с этим светом возникло мрачное осознание, самое мрачное за всю его жизнь: то, что он слышит, не шутка. То, как она уничтожила его и его мечты, было шедевром мести, безжалостным и грандиозным в своей окончательности. Идиллия будет тем более одинокой теперь, когда он почувствовал, как хорошо им было вместе. Констанс знала это. Она знала, что оставляет его, разбитого, в том месте, которое она сделала невыносимым для него из-за воспоминаний о ней.
У него перед глазами стоял туман.
– Неужели я ничего не могу сказать, ничего сделать, чтобы убедить тебя, что…
– Нет, – отрезала Констанс. – И пожалуйста, не унижай себя мольбами, это недостойно.
Диоген ничего не сказал. Туман сгустился еще сильнее.
– Впрочем, поскольку ты сам упомянул об этом, мне любопытна одна вещь. Дверь по ту сторону острова, единственная запертая дверь. Что за ней? Я точно знаю: ты там что-то прячешь. Почему бы мне не осмотреть все перед отъездом? То, что меня вдруг одолело любопытство, кажется мне абсолютно невероятным, но, может быть, в этом и кроется причина. Прошлой ночью я видела ключ, висящий у тебя на шее, он наверняка подойдет к тому замку. Дай мне его, пожалуйста.
«Прошлой ночью». Пока она говорила, до него из ниоткуда эхом донеслось: «Пусть она попытается отрицать это, но мы были единым целым».
Туман рассеялся. Диоген поднял голову и увидел, что Констанс стоит над ним с протянутой рукой.
И тут в нем произошла перемена.
«Что за ней? Я точно знаю: ты там что-то прячешь».
Может быть, не все надежды еще потеряны. Диоген понял, что ему предоставлен шанс, его последний шанс…
Он с трудом поднялся на ноги и постарался взять себя в руки.
– Нет, – сказал он, слыша хрипоту в собственном голосе. – Нет, я сам тебе покажу. Я проведу тебя туда. Открою тебе… ту часть моей души, которую еще никто никогда не видел.
Констанс убрала руку. Что-то неуловимое мелькнуло в ее глазах.
– Хорошо, – сказала она.
Прошла минута молчания, потом Диоген на ватных ногах вышел из алькова, пересек библиотеку и направился к передней двери. Констанс последовала за ним, отставая на несколько шагов.
Мгновение спустя темная фигура отделилась от непроницаемой черноты того места в библиотеке, где она пряталась, и, предпринимая все меры, чтобы остаться незамеченной, последовала за этой парой по песку к тропинке, ведущей в мангровую рощу.

62

Пендергаст поспешил вверх по лестнице из подвала, Лонгстрит следовал за ним, но не так быстро.
– Мы можем отправиться немедленно, – сказал через плечо Пендергаст. – На самолете до Марафона сотня миль. Там мы с вами сможем нанять аэрокатер – каналы в том районе очень мелкие, если не ошибаюсь. Мы с вами будем на месте вскоре после наступления темноты.
– Минуточку, – сказал Лонгстрит. И что-то в его голосе заставило Пендергаста остановиться и оглянуться. – Что вы имеете в виду, говоря «мы с вами»?
– Я думал, это очевидно: вы и я.
– Скрытая операция?
– Хирургический удар по Диогену.
Лонгстрит покачал головой:
– Мы не станем так поступать.
Пендергаст нахмурился:
– Что вы имеете в виду?
– Вы помните, что сказали мне в моем кабинете в Нью-Йорке?
Пендергаст ждал.
– Вы сказали в точности вот это: «Мой брат должен умереть. Мы должны приложить все силы, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что он не выжил при задержании».
– Верно.
– Вы сказали еще кое-что: «Это наш долг перед Майком Деккером».
Пендергаст продолжал ждать.
– Мы оба входили в группу «Призрак» и оба принесли торжественную клятву: отомстить за смерть любого товарища по оружию, погибшего от чужой руки.
– Fidelitas usque ad mortem.
– И вот почему не мы с вами поедем на Идиллию. Это должна быть многочисленная ударная группа.
Пендергаст спустился на ступеньку:
– Говард, вы предлагаете неподходящий способ проведения этой операции. Я знаю моего брата. Мы вдвоем высадимся на острове скрытно, и тогда у нас будет наилучший шанс…
– Нет. Слишком много неизвестных. Мы не знаем, кто еще есть на острове. Мы не знаем, какая там охранная система. Мы не знаем, какие меры предпринял Диоген, чтобы упрочить, или укрепить, или защитить растяжками свое жилище. И у нас нет такой роскоши, как время. Вы сами сказали: мы должны сделать это сегодня. У нас нет времени для сбора большей информации. Диоген слишком умен и слишком непредсказуем.
– Именно поэтому…
– Послушайте, Алоизий. С самого вашего возвращения в Нью-Йорк я позволял вам вести эту игру. Я вызвал криминалистов, сжег тысячи человеко-часов на сбор данных и проведение лабораторных анализов. По вашей прихоти я последовал за вами во Флориду. Задержал выдачу двух тел семьям, организовал срочную эксгумацию, смотрел, как вы орудуете с уже упокоенным телом…
– Что в конечном счете и привело к обнаружению моего брата.
– У вас было озарение. Но самую трудную работу провела «ПРИЗМА». Я тоже провел кое-какие раскопки, после того как вы мне сказали, что Диоген жив. Он ответствен не только за убийство Майка, на нем смерть доктора Торренса Гамильтона, художника Чарльза Дюшана, попытка убийства бывшего сотрудника Нью-Йоркского музея Марго Грин, похищение Виолы Маскелене, которую вы, кажется, знаете, похищение невозместимой нью-йоркской коллекции алмазов и последующее ее уничтожение, доведение до маниакального психоза нескольких сотрудников музея, крупномасштабный заговор вокруг музейного саркофага Сенефа, – впрочем, я плоховато осведомлен об этой истории. Я уже не говорю о двух недавних убийствах в духе Джека-потрошителя здесь, в больнице. И это только те его преступления, которые приходят на ум в первую очередь, – не сомневаюсь, что это лишь вершина айсберга. И вы хотите, чтобы против такого опасного убийцы, скрывающегося от властей психопата мы провели – извините меня – скрытную операцию? Вдвоем? Нет. Теперь, когда мы знаем местонахождение тайного дома Диогена, настало время действовать по правилам. Мы возглавим операцию, можете не сомневаться, но при серьезной поддержке федерального спецназа.
– Мы должны учитывать еще одну переменную – Констанс. Я вам рассказывал ее историю. Она психологически неуравновешенная личность, и ее состояние нельзя предсказать. Возможно, она психологически порабощена Диогеном. Независимо от обстоятельств, мы не можем идти на риск: она не должна пострадать.
– Если она в психологическом рабстве, то она может стрелять не хуже нас. Мои люди будут подвергаться опасности. Но мы сделаем все возможное, чтобы исключить вероятность какого-либо ущерба ей.
– Если вы пришлете спецназ, жертвы будут неизбежны.
– Конечно. Диоген должен быть убит. Мне нужно еще раз напоминать вам ваши слова: «Мой брат должен умереть»?
– Говард…
Лонгстрит поднял руку:
– Извините, дружище. Тут рулить буду я.
Последовала короткая, напряженная пауза, потом Пендергаст просто кивнул.
Они прошли в кабинет главы отделения Вантрис Меткаф, где Лонгстрит сообщил ей кое-какие неожиданные сведения и попросил помощи в планировании и немедленном осуществлении операции спецназа. Меткаф ответила согласием. Тактический операционный центр размещался на втором этаже, и они втроем переместились туда. К ним быстро присоединились еще двое, потом еще шестеро, потом еще двенадцать агентов, и под руководством Лонгстрита был быстро и профессионально составлен план. Пендергаст держался в стороне от группы, неподвижный как статуя, в своем сшитом на заказ черном костюме, со сложенными на груди руками. Он слушал, как составляется план, и ни глазами, ни выражением лица не выдавал своих чувств.

63

Солнце погружалось в Мексиканский залив, когда Констанс последовала за Диогеном из мангровой рощи на полянку в дальнем конце островка Идиллия. Диоген не сказал ни слова с того момента, как они вышли из дома. Он теперь держался прямее, ступал тверже. Но Констанс не смогла бы разгадать выражение, застывшее на его лице. Его разноцветные глаза были как бездонные омуты, в них не сверкало ни единой искорки, говорившей о его чувствах.
Диоген приблизился к сооружениям на противоположной стороне полянки, прошел мимо старой, разрушающейся генераторной и остановился перед обитой медью дверью с надписью «ЦИСТЕРНА». Он снял с шеи золотую цепочку, на которой висел черный ключ, и вставил его в скважину. Дверь открылась с легким шорохом хорошо смазанных петель.
По-прежнему не говоря ни слова, Диоген вошел внутрь и на ходу щелкнул несколькими выключателями. Через его плечо Констанс разглядела большое круглое помещение из старого кирпича. Металлический ящик, покрытый алой краской, был вделан в стену неподалеку. Лестница вела вниз, на каменные мостки, полукругом охватывающие кирпичное сооружение и заканчивающиеся у двери, укрепленной полосками металла. В пяти футах ниже мостков виднелась ровная поверхность черной воды.
Констанс победила. Идеально воплотила в жизнь свой план мести. Диоген был окончательно повержен. Но это место вдруг вызвало в ней неодолимое любопытство. Она ощущала – так это или нет, – что в Диогене есть еще какой-то, более глубокий уровень, который она, несмотря на все пережитое, так и не прощупала полностью. Зачем ей это было нужно при той лютой ненависти, которую она к нему питала, оставалось загадкой для нее самой.
Спускаясь по лестнице, Диоген наконец нарушил молчание.
– Цистерны вроде этой часто встречаются на архипелаге Флорида-Кис, – сказал он. – Нередко это наилучший способ сбора пресной воды.
Его бесцветный голос звучал глухо и отдаленно, странным эхом отражаясь от кирпичных стен, словно приходил из царства мертвых.
Дойдя до низа лестницы, Диоген продолжил путь по кромке мостков. И опять до Констанс донесся отдаленный гул каких-то машин. Спускаясь по лестнице, она бросила взгляд на воду внизу. У цистерны не было ни ступенек, ни трапа и никаких других средств выхода: тот, кто падал туда, уже не мог выбраться.
Диоген остановился там, где мостки заканчивались у двери, укрепленной металлическими полосами:
– За этой дверью находились старые насосы, которые прежде закачивали воду в дом. Эти насосы были на удивление большими и тяжелыми. Они давно устарели с приходом новых технологий, и от них избавились. Ты увидишь, что я нашел новое применение пустому пространству.
Он снова воспользовался ключом – отпер дверь и толкнул ее. Чернота распахнула перед ними свой зев. Он отступил на шаг назад и сделал короткое движение, приглашая Констанс войти внутрь.
Констанс заколебалась. Она не видела ничего, ни малейшего отражения света из центральной цистерны. Ей представилось: вот она делает шаг вперед и падает в бездонную пустоту. Но все же мгновение спустя она прошла мимо Диогена внутрь.
Ее каблуки застучали по камню.
Диоген последовал за ней и закрыл дверь. Несколько мгновений вокруг было совершенно темно – чернота такая полная, какую Констанс, привычная к темноте, никогда не встречала. Но потом послышался слабый щелчок, и на потолке зажглась лампа.
Поначалу Констанс показалось, будто она плывет в черной и безмолвной пустоте. Затем послышались еще щелчки, и, по мере того как Диоген включал все новые и новые лампы, она начинала понимать, где находится. Она стояла внутри того, что показалось ей идеальным кубом с полом, стенами и потолком из черного мрамора. Но, присмотревшись внимательнее, Констанс поняла, что лампы, разнесенные под потолком на равные расстояния в несколько футов, на самом деле размещаются за очень тонкими панелями какого-то темного, закопченного вещества. Это вещество не имело определенного цвета, а обладало переливающимися, дрожащими оттенками серого, и свет, проникающий через эти панели, придавал помещению слабую, странную, мерцающую люминесценцию. И тут до нее дошло: стены и потолок были сделаны полностью из обсидиана.
Словно по знаку, за ее спиной раздался горький, безрадостный смех.
– Все верно, – произнес тот же бесцветный голос. – Это не храм для медитаций, это моя настоящая  обсидиановая комната. Святилище моего прошлого, если можно так назвать место, где находятся вещи, вызывающие стыд и боль.
Приглядевшись, Констанс увидела, что на всех четырех стенах через такие же равные интервалы, как и светильники на потолке, висят прямоугольные рамы. Все они были одинакового размера – около восемнадцати дюймов на два фута. Все они не сливались со стеной, а выступали из нее на одинаковом расстоянии от пола. Эти своеобразные витрины были обрамлены обсидианом и остеклены. Небольшая лампа направленного действия в каждой из витрин высвечивала их содержимое, организованное в стиле, напоминающем манеру художника Джозефа Корнелла.
– Мой музей, – сказал Диоген. – Пожалуйста, позволь мне выступить экскурсоводом. Эти экспозиции выставлены в хронологическом порядке, начиная отсюда – слева от тебя.
Он сделал несколько шагов от двери и остановился у первой рамы. Внутри Констанс увидела набросок-миниатюру старого городка на разлинованной школьной бумаге. Набросок был удивителен своей всеохватностью и детализацией. Он мог быть сделан только с помощью увеличительного стекла и капиллярной ручки с тончайшим пером. На каждом микроскопическом доме виднелась дранка, каждый булыжник на мостовой имел аккуратные тени, над каждой дверью красовался микроскопический номер.
– Я нарисовал это в семилетнем возрасте, – услышала она голос Диогена. – Я мысленно жил в этом городе. Каждый день добавлял к нему какую-нибудь новую деталь. Я любил его больше всего остального. Я выставил его здесь как напоминание о том, кем бы я мог стать, если бы обстоятельства сложились иначе. Но понимаешь, пока я спокойно рисовал все это… со мной что-то случилось.
– Событие, – сказала Констанс.
– Да. Событие. Ты о нем почти ничего не знаешь, верно? Алоизий наверняка ничего не говорил об этом.
Констанс оставалась неподвижной. Она стояла у необыкновенного рисунка. Трудно было представить, что кто-то в таком юном возрасте мог создать нечто столь детализированное, столь идеальное.
– Мы с Алоизием играли в подвале под особняком Рошнуар – это наш старый дом в Новом Орлеане, на Дофин-стрит. Мы набрели там на потайную комнату, полную всяких приспособлений, созданных моим двоюродным прадедом Комстоком для своего иллюзионного шоу. Одно из них называлось «Дверь в ад». Алоизий вынудил меня войти в эту дверь. Оказалось, что… это было устройство, созданное для одной из двух целей: чтобы свести человека с ума или напугать до смерти.
«Какой ужас», – подумала Констанс.
– Прошло какое-то время, прежде чем меня спасли из этого ада. Там был такой кошмар, что я пытался убить себя из пистолета, оставленного там специально, чтобы предложить вечный «покой» тому, кто застрял внутри. – Он помолчал. – Пуля попала мне в висок, но калибр был маловат, и она вышла через глаз. Моя жизнь была под угрозой. Но я выжил. Однако потом, после, все стало… другим. На какое-то время меня отослали из дома. Краски исчезли из моего мира, мне остались только монохромные оттенки серого. Мой сон был – и остается – неизлечимо нарушенным. Когда я вернулся, я стал другим. Я изменился до неузнаваемости.
Он подошел к следующему экспонату. Констанс последовала за ним. Внутри она увидела крохотный крестик в темных пятнах, похожих на засохшую кровь. Надпись внизу гласила: «ИНЦИТАТУС».
– У меня случались эти странные позывы, которых я не понимал. Однако я их ничуть не боялся. Время от времени я… подчинялся им. Но по мере приближения зрелости одно желание стало преобладать над всеми другими: устранение, умерщвление и полная гибель моего брата Алоизия, который стал причиной ужаса, завладевшего мной.
Диоген прошел без остановки мимо нескольких витрин, показывая то на одну экспозицию, то на другую. Констанс видела вещи, которых не понимала: власяница из какого-то органического вещества, петля палача, нечто похожее на густой куст ядовитого сумаха, плотно свернутый с помощью рыболовной лески.
– Поначалу мои попытки отомстить брату носили бессистемный, хаотичный характер. Но по мере того как я становился старше, у меня начал формироваться план. На его осуществление ушли годы, даже десятилетия. Он требовал всего моего времени и внимания. Он требовал создания и любовного выращивания нескольких различных личностей. Например, личности куратора Нью-Йоркского музея Хьюго Мензиса.
Они прошли вдоль одной стены и, развернувшись, прошагали до середины второй. Диоген остановился у витрины со стенками ртутного цвета, в которой лежал старинный штык.
– Этим оружием был убит агент Майкл Деккер, близкий друг Алоизия. Оно не настоящее, как ты понимаешь, – настоящий штык хранится где-то среди других вещдоков, – но точная копия.
Он перешел к следующей витрине, в которой находились экземпляр журнала «Музеология», музейный пропуск, забрызганный кровью, и садовый нож.
– Марго Грин, – пояснил Диоген.
В следующей витрине было выставлено рукописное письмо на нескольких страницах, подписанное: «А. Пендлтон». Рядом находилась дорогая, судя по виду, женская сумочка.
– Виола Маскелене, – произнес Диоген тем же странным, пустым голосом. – Это дело кончилось плохо.
Он довольно быстро провел Констанс мимо других витрин, подводя экскурсию по обсидиановому пространству к экспонатам на третьей стене: хрустальной вазе с чем-то похожим на алмазную крошку, меморандуму из тюрьмы Хекмор… И вдруг Констанс остановилась. Посредине третьей стены висела витрина с фрагментом запятнанной кровью атласной простыни и недопитым стаканом зеленоватой жидкости со слабыми следами губной помады.
Констанс резко повернулась к Диогену.
– Ты, – только и сказал он.
– Я видела достаточно, – заявила Констанс и внезапно устремилась мимо него к двери, не глядя на другие экспозиции.
Диоген быстро догнал ее и, когда она сделала поворот к последней, четвертой стене, встал у нее на пути.
– Постой, – сказал он. – Просто посмотри. – Он показал на витрины.
Мгновение спустя она подчинилась. Кроме первой витрины, в которой находились некролог, окровавленный скальпель и декоративный веер в латиноамериканском стиле, витрины на этой стене оставались пустыми.
– Я изменился, – начал Диоген, и на этот раз его голос прозвучал не холодно и бесстрастно, а скорее нервозно. – Я изменился еще раз . Я остановился. Неужели ты не понимаешь, Констанс? Хотя первоначально это не входило в мои намерения, но, когда я начал собирать мои экспонаты, этот музей стал местом моего позора. В нем зафиксированы мои преступления, как успешные, так и неуспешные, – и это гарантия того, что я никогда, ни за что не вернусь к прежней жизни. Но я создавал его и по другой причине: как выпускной клапан. Если когда-нибудь я почувствую, что старое… снова рвется на поверхность, мне достаточно будет прийти сюда.
Констанс отвернулась от него, не вполне понимая, от чего она отгораживается: от его слов или от своей неопределенной реакции на эти слова. Внезапно она поняла, что ее глаза остановились на последней витрине с экспозицией, где находились некролог, скальпель и веер. Некролог был посвящен известному хирургу доктору Грейбену, который стал жертвой убийцы-потрошителя. В тексте говорилось, что смерть этого человека стала невосполнимой потерей для науки и человечества. Некролог был опубликован всего четыре дня назад.
– Значит, ты солгал, – сказала она, показывая на газету. – Ты продолжил убивать.
– Это было необходимо. Мне требовался еще один образец, чтобы синтезировать эликсир. Но больше мне уже ничего не нужно – ты сама видишь, чувствуешь результаты на себе.
– И что я должна чувствовать после этого? Умерли другие люди, умерли безвинно, чтобы я могла жить.
– Старуха находилась в коматозном состоянии, она умирала. А доктор не должен был умереть. Он вошел в палату неожиданно.
Она снова пошла прочь, и Диоген снова встал между нею и дверью:
– Констанс, послушай. Это помещение представляет собой идеальный куб, но пространство, в котором изначально располагалось насосное оборудование, не было кубом. Я создал одно помещение внутри другого. Ты обратила внимание на тот большой ящик на вершине лестницы? Когда я создал этот куб, то заполнил пространство между стенами моей обсидиановой комнаты и изначальной каменной стеной пластитом. Пластической взрывчаткой, Констанс. Ее здесь достаточно, чтобы превратить все это: камеру, цистерну – все – в порошок. Этот ящик наверху – капсюль с часовым механизмом. Когда-то эта камера имела для меня иной смысл. Теперь она наполняет меня ненавистью к самому себе. Я собирался взорвать ее, как только удостоверюсь в твоей любви ко мне, уничтожить навсегда мое позорное, жестокое прошлое.
Констанс ничего не сказала.
– Я раскрыл перед тобой свое сердце, Констанс, – продолжал он, и в его голосе неожиданно зазвучало волнение. – Теперь ты знаешь все. Я тебе никогда не говорил, но я надеялся, что со временем мы смогли бы оба принимать эликсир, принимать его снова и снова. Теперь, когда я знаю точную формулу, мне удалось не только повернуть вспять твое неестественное старение. В сущности, я могу вечно сохранять тебя молодой. Мы оба можем оставаться молодыми, упиваясь друг другом. И это еще не все: к нам здесь, в этом самом особом из всех мест, может присоединиться наш сын. Он заслуживает того, чтобы быть с нами. Несмотря на то что ты говорила прежде, он всего лишь ребенок. Маленький мальчик. Ему требуется нечто большее, чем быть знаковой фигурой, объектом поклонения. Ему нужны родители. Здесь мы сможем забыть наши трудные, мучительные прошлые жизни и обратиться к будущему. Разве это не прекрасное видение?
Эхо разносило его умоляющий голос по тускло освещенному пространству куба.
– Если все это правда, – сказала Констанс, – если та жизнь и в самом деле осталась позади, если все эти предметы не более чем хроника прошлых деяний прежней жизни… то почему ты так быстро увековечил это? – Она показала на некролог.
Диоген перевел взгляд с нее на витрину. Мгновение спустя он опустил голову.
– Я так и думала. – Она развернулась, чтобы обойти его.
– Постой! – взволнованно сказал он, догнав ее у ведущей на мостки двери, которую она уже открыла. – Постой. Я тебе докажу… представлю самое убедительное доказательство. Я прямо сейчас приведу в действие взрывное устройство и взорву пластит. Превращу этот музей в кратер. Ты сама это увидишь с безопасного расстояния.
Констанс остановилась на мостках, глядя вниз на темную воду. Диоген снова заговорил у нее за спиной.
– Какое еще доказательство я могу тебе дать? – тихо спросил он.

64

Констанс долго смотрела на Диогена. Она видела капельки пота, выступившие на его лбу, отчаянную мольбу в его глазах, последнюю, слабую искорку надежды, похожую на единственный красный уголек погасшего костра.
Пора наступить на этот огонек.
– Доказательство? – спросила она. – Ты дал мне все необходимые доказательства твоей любви. – Последнее слово она насытила иронией. – Пожалуйста, устанавливай таймер. Я с удовольствием посмотрю, как все тут взлетит на воздух.
– Я сделаю это. Для тебя.
– Не убеждена, что ты сможешь вынести уничтожение дорогих для тебя воспоминаний. Теперь ты видишь, – прошептала она с притворной теплотой, – насколько хорошо мы понимаем друг друга? Это правда: мы похожи, очень похожи. Я понимаю тебя, а ты, Диоген, понимаешь меня.
Диоген побледнел. Она поняла, что он и в самом деле вспомнил, как говорил ей в точности эти слова в тот момент, когда соблазнял ее четыре года назад.
А потом она произнесла по-итальянски строчки стихотворения, которые он нашептывал ей в уши, укладывая на бархатные подушки дивана:

Ei s’immerge ne la notte,
Ei s’aderge in vèr’le stele…

Когда Диоген услышал эти слова, его разноцветные глаза потеряли всякую окраску. Она загасила последнюю искорку надежды и ощутила метафорический хруст уголька под каблуком.
Его лицо начало меняться, черты постепенно исказились в жуткой гримасе веселья. Сухой, дробный, мрачный смех сорвался с его губ, он все продолжался и продолжался – как нечто шелестящее, захлебывающееся.
– Значит, этого не будет, – наконец произнес Диоген, отирая рот. – Я был обманут. Я, Диоген, был полностью облапошен. Похоже, я все еще в поисках честного мужчины или женщины, в зависимости от обстоятельств. Браво, Констанс! Какое представление! Твоя способность к жестокости превосходит даже мою. Ты оставила меня ни с чем. Ни с чем.
Настала ее очередь улыбнуться:
– Ну, кое с чем я тебя все же оставляю.
– И что же это?
– Эликсир. Прими его – и ты сможешь прожить долгую, долгую жизнь.
Они молча смотрели друг на друга.
– Мы здесь закончили. – Констанс отвернулась. – Отведи меня на катер, пожалуйста.
– Встретимся у катера, – сказал Диоген хриплым голосом. – Мне нужно сделать кое-что. В этот… – Он вдруг легкомысленно рассмеялся. – «…В застенок этот, вечный и огромный, пусть с ужасом глаза твои глядят… Пусть с ужасом глаза твои глядят…»
Закрыв уши при этих словах, Констанс повернулась и пошла по кромке цистерны, а потом вверх по лестнице, в темноту.
Диоген не последовал за ней. Она не боялась повернуться к нему спиной: несмотря ни на что, его любовь к ней все еще была слишком сильна и он не смог бы причинить ей вред. А кроме того, она не очень ценила свою жизнь.
Констанс надеялась, что он приводит в действие взрыватели. Такой музей, физическое воплощение редкой душевной болезни, не должен существовать. Констанс уничтожила его будущее, а Диоген теперь пусть уничтожит прошлое. Хватит ли ему силы духа совершить это – вопрос пока оставался открытым.
Она прошла по тропинке через платановую и мангровую рощи к длинной полосе берега. В дальнем ее конце в вечернюю воду, темно-синюю в сумерках, уходил пирс. Теперь, когда все закончилось, Констанс чувствовала глубокое очищение, но в то же время и пустоту. Ее жгучая ненависть, ее жажда мести прошли, а вместо них осталась зияющая пустота. Какой теперь будет ее жизнь? Что она будет делать? На Риверсайд-драйв она никогда не вернется – после смерти Алоизия об этом не может быть и речи.
Ее мысли были прерваны хрустом веток под чьими-то ногами. Констанс повернулась, и в этот момент из мангровой рощи неожиданно появилась молодая женщина, невысокая, жилистая, с ниспадающими светлыми волосами. Женщина молча и целеустремленно шла на Констанс с ножом в одной руке и пистолетом в другой, ее лицо было искажено жаждой крови.
Захваченная врасплох, Констанс попыталась уклониться от нападения, но опоздала. В вечернем свете сверкнул нож, разодрал на ней платье и обжег ребра, словно прикосновение раскаленной кочерги. Констанс вскрикнула и, повернувшись, махнула растопыренной пятерней, пройдясь по лицу девицы, а та проскользила по песку и кинулась на нее с поднятым пистолетом.

65

Солнце опустилось за горизонт, и быстро стемнело. Небольшой каяк тускловато-оливкового цвета появился из-за Джонстона и пустился по мелководному каналу длиной в полмили. А. К. Л. Пендергаст с веслом в руке направлял каяк в сторону группы мангровых островов близ юго-восточной оконечности острова Идиллия. Каяк скользил по воде, а Пендергаст боролся с веслом, стараясь найти нужный ритм, чтобы двигаться без плеска и опасности перевернуть лодку. Стоял тихий ноябрьский вечер, низко над водой летали цапли, их крылья производили звук, похожий на шуршание шелка.
Он знал, что времени у него очень мало; два вертолета спецназа из военно-морской базы в Ки-Уэсте появятся менее чем через двадцать минут. Пендергасту не удалось убедить Лонгстрита в том, что его массированная атака не будет эффективной против такого человека, как Диоген, что это только вынудит того использовать все свои ресурсы. И в конечном счете это может закончиться смертью Констанс, независимо от того, кто она в этой ситуации – заложница или пособница. Пендергаст мучительно страдал, оттого что он не знает о ее душевном состоянии, но не сомневался, что она, помимо всего остального, психически неуравновешенна. По этой причине Пендергаст незаметно исчез во время планирования операции и «реквизировал» гоночный катер, причаленный к пристани в гавани Саут-Бич. У катера был корпус из углеводородных волокон и пара двигателей, которые на спокойной воде могли развивать мощность в тысячу лошадиных сил и скорость до девяноста узлов. На Аппер-Шугарлоуф-Ки он обменял его на каяк и тропический гидрокостюм в одном из нескольких прокатных заведений, несмотря на то что к этому времени они были уже закрыты. Проблема состояла в том, что он никогда не плавал на каяке, а эта чертова штуковина была удивительно неустойчивой и плохо управлялась, но Пендергаст без устали погружал тонкие лопасти в воду, пытаясь двигаться вперед.
В конце концов ему удалось освоить основные движения. И вскоре маленькая группка островов появилась в поле его зрения. Вообще-то, это были не острова в прямом смысле слова, а мангровые деревья, поднимающиеся из мелководья. Пендергаст завел каяк в скрытый канал среди мангровых деревьев и привязал его. После короткого сражения с лодкой ему удалось бесшумно выбраться из нее в воду глубиной около двух футов. Из грузового отсека каяка он вытащил наплечную кобуру с «лес-баером», надел ее, потом нацепил черный рюкзак «Оспрей».
Пока Пендергаст огибал мангровый остров, небо продолжало темнеть. Судя по картам, глубина здесь не превышала трех футов, и его водное путешествие между мангровыми пятачками подтверждало это. Легкий черный гидрокостюм делал его почти невидимым в густеющей темноте. Выйдя из мангровых зарослей, он пригнулся и пошел по открытой воде к главному острову – Идиллии. Из воды он вышел на узкий песчаный берег и помедлил там, прислушиваясь. Вокруг стояла тишина. Тропинка уходила вглубь острова, и по спутниковому изображению Пендергаст знал, что она ведет к меньшему из домов. Он двигался по этой тропинке, пока не оказался на открытой песчаной полянке, окружающей дом. Дом представлял собой коттедж смотрителя острова, в окне жилой комнаты горел свет. Бесшумно шагая, специальный агент подошел к окну, подтянулся и заглянул внутрь. В «ушастом» кресле сидел пожилой чернокожий старик и читал толстую книгу – «Улисса».
Пендергаст подумал, что тихий вечер джентльмена в скором времени будет нарушен, но пока пусть он еще какое-то время насладится покоем.
Проходя мимо окна, Пендергаст мысленно сверился с картой и выбрал тропинку, ведущую к большому дому. Тропинка вела через платановую рощу, мимо двух лавандовых деревьев и наконец подошла к задней стороне дома. Свет в доме не горел, и, судя по всему, там никого не было. Наступала черная ночь, луна ожидалась только через несколько часов. Держась теней, Пендергаст вошел на заднюю веранду и потянул на себя дверь. Она оказалась не заперта. Он вошел внутрь, провел быструю разведку первого этажа и вышел через переднюю дверь, убедившись, что в доме никого нет, но дом обитаем. Диоген и Констанс находились где-то на острове.
Он остановился. Издалека до него донесся звук – высокий крик в глубине острова, отозвавшийся эхом. Пендергаст достал пистолет, внимательно прислушался. Три пистолетных выстрела последовали один за другим.

Увидев пистолет, Констанс поднырнула плечом под колени нападавшей, и выстрелы прозвучали над ее головой, обдав ее резким дуновением воздуха. Обе женщины упали и покатились по песку, Констанс схватила предплечье девицы обеими руками и принялась молотить им о песок, пока пистолет у той не выпал. Но женщина оказалась на удивление сильной для ее сложения, ей удалось вырвать руку из хватки Констанс, и они обе метнулись к пистолету, причем женщина, чтобы завладеть им, отбросила свой нож. Они одновременно упали на пистолет, закопались пальцами в песок, ухватили оружие четырьмя руками сразу. Соперницы перекатывались на песке, корчились и извивались, поочередно оказываясь то сверху, то снизу. Девица попыталась укусить Констанс, но та вовремя отдернула голову и в свою очередь укусила соперницу, вонзив зубы в щеку женщины, так что та взвизгнула от боли. Они снова перекатились, и теперь Констанс оказалась сверху, она попыталась вырвать пистолет из рук воющей от боли женщины, у которой из прокушенной щеки струилась кровь. В тот момент, когда пистолет уже начала выскальзывать из рук ее противницы, Констанс раскрылась, и женщина ударила ее коленом в солнечное сплетение, отчего у Констанс перехватило дыхание, и сопернице удалось удержать пистолет.
Размахнувшись, Констанс успела отбить руку женщины с пистолетом в сторону, и, когда прозвучал выстрел, пуля с гулким звуком ушла в землю рядом с ней, подняв облачко песка. Констанс успела отвернуть голову, а женщина приняла в лицо весь этот песочный фонтан. Ей засыпало глаза, она упала на спину и затрясла головой, продолжая стрелять наугад снова и снова. Пули уходили мимо Констанс, которая, хватая ртом воздух, опять набросилась на женщину и со всей силой охватывающего ее безумия вырвала пистолет из ее руки, приставила к ее лбу и нажала спусковой крючок.
Щелк.
Магазин оказался пуст. Девица с удивительным присутствием духа воспользовалась преимуществом, которое дало ей секундное замешательство Констанс, и нанесла ей удар карате в лицо, после чего выкатилась из-под Констанс и подмяла ее под себя. Теперь наверху была она, и ей удалось достать свой нож из песка, она кинулась на Констанс, но та перекатилась, и нож через тяжелую материю ее платья вонзился в песок. С упорным молчанием девица дергала нож туда-сюда, но он запутался в ткани. Пока ее противница пыталась высвободить нож, Констанс удалось достать из-за корсета собственный стилет, и она мгновенно сделала выпад клинком вверх.
Женщина отпрыгнула назад и проворно встала на ноги, но и Констанс получила время, чтобы подняться. С ножами на изготовку они принялись описывать круги, словно скорпионы.
– Кто ты? – спросила Констанс.
Молодая женщина казалась ей знакомой, но она никак не могла вспомнить, где они встречались.
– Твой худший кошмар, – последовал ответ.
Она сделала выпад – Констанс отпрыгнула в сторону.
В этот момент краем глаза она заметила движение. Диоген появился на кромке берега и наблюдал за ними, сложив руки на груди, как безучастный свидетель.
Но Констанс должна была оставаться сосредоточенной и, имея такого хладнокровного противника, не могла предаваться парализующей ярости. Они продолжали описывать круги. По тому, как девица держала нож, по ее легким и быстрым движениям Констанс понимала, что ее противница гораздо лучше владеет ножом и в длительной схватке Констанс проиграет. Женщина сделала нырок, Констанс увернулась, но лезвие разорвало ткань и задело кожу.
– Укол, весьма ощутимый укол, – сказал Диоген.
Констанс нанесла удар, но ее клинок пронзил лишь воздух, а женщина отпрыгнула в сторону, сделав при этом искусный разворот, как человек, знакомый с боевыми искусствами. Промашка Констанс позволила женщине нанести молниеносный ответный удар и оцарапать запястье Констанс, хотя та и развернулась вокруг своей оси, чтобы избежать его.
Констанс понимала, что один из таких ударов неизбежно достигнет цели и случится это довольно скоро. Ее тяжелое платье, пропитанное кровью, замедляло движения. Вмешается ли Диоген? Нет. Она еще раз скользнула взглядом в его сторону: он оставался на прежнем месте, на его лице застыло заинтересованное, даже довольное выражение. Конечно, спектакль такого рода должен был ему понравиться: две женщины дерутся из-за него насмерть.
Тяжелое широкое платье… Это может стать ее преимуществом. Но она должна двигаться быстро, иначе атакующая в любое мгновение нанесет ей удар.
И Констанс сделала свой ход: разбежавшись и прыгнув на женщину, она взмахнула ногами и почти накрыла соперницу подолом платья, обездвижив ее; девица, которую этот прием застал врасплох, издала приглушенный крик и замахнулась ножом, но он разорвал только ткань, а потом они обе упали на песок, и Констанс крепко сжала женщину между коленями. Та принялась биться, пытаясь выбраться, она визжала от ярости, но не могла вытащить руку с ножом, запутавшимся в материи.
Сжав женщину ногами, Констанс развернулась, подобрала пистолет и ударила нападавшую сбоку по голове, потом еще раз и еще, пока крик не перешел в бульканье и она не почувствовала, что тело женщины обмякло. Тогда она схватила руку с ножом потерявшей сознание девицы, вывернула запястье, выдавила из пальцев клинок. Когда нож оказался в ее руках, она отпрянула назад и поднялась на ослабевшие ноги, держа нож обеими руками.
Девица лежала на песке, не в силах подняться, и тихо стонала в полубессознательном состоянии.
Констанс повернулась к Диогену. Он раскраснелся, тяжело дышал, в его глазах было выражение почти сексуального возбуждения. Это был прежний Диоген, которого она так хорошо помнила. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ей, не сказал ни слова, он был очарован тем, что видел.
У нее внезапно закружилась голова. Она уперлась руками в колени, опустила голову и принялась глубоко дышать.
Спустя мгновение она услышала голос Диогена и подняла на него глаза, но Диоген обращался не к ней. Сладострастное выражение на его лице сменилось абсолютным удивлением и оцепенением при виде темной фигуры, появившейся из платановой рощи. Фигура, облаченная в черный костюм, шагнула вперед, в последнее пятно сумеречного света.
– Ave, frater, – раздалось сиплое приветствие Диогена.

66

Констанс стояла на песке, слыша у своих ног стоны девицы, и смотрела, не веря своим глазам: Пендергаст – неужели это он? – приближался с пистолетом в руке. Это было похоже на сон, она никак не могла осознать того, что видит перед собой.
– Алоизий… – выдохнула она. – Боже мой… Ты жив!
Она бросилась было к нему, но что-то в его глазах остановило ее на полушаге.
– Ave, frater, – повторил Диоген.
Он слегка покачивался с ноги на ногу, словно пьяный.
Пендергаст поднял пистолет. Сначала он направил ствол в пространство между Констанс и Диогеном. Потом, мгновение спустя, недвусмысленно навел ствол на брата. Но глаза его не отрывались от Констанс.
– Прежде чем я убью его, – сказал он, – мне нужно знать: ты его любишь?
Констанс посмотрела на него в полном недоумении:
– Что?!
– Вопрос ясен. Любишь ли ты его?
Она почувствовала движение у своих ног. Девица, придя в себя, воспользовалась ситуацией и наобум бросилась к ближайшим мангровым зарослям. Пендергаст не обратил на нее внимания.
Констанс понемногу начала приходить в себя от потрясения при виде живого Пендергаста. Сотня вопросов просились ей на язык: «Что случилось? Где ты был? Почему не давал знать о себе?» Но выражение лица Пендергаста говорило, что сейчас не время для таких вопросов.
– Я его ненавижу, – ответила она. – Всегда ненавидела и всегда буду ненавидеть.
– «Любовь живет надеждой, – почти пропел Диоген. – И умирает вместе с надеждой».
Не обращая на него внимания, Пендергаст не сводил глаз с Констанс:
– Тогда, может быть, ты объяснишь, почему ты вместе с ним по доброй воле покинула дом на Риверсайд-драйв и при этом ранила лейтенанта д’Агосту?
Констанс сделала глубокий вдох. Голова у нее прояснялась после схватки, и она почувствовала, что к ней возвращается удивительная сила. Спокойным, ровным голосом она стала рассказывать, что поверила в его смерть, что ее обхаживал Диоген со своими признаниями в любви и рассказами о том, что синтезированный эликсир Ленга начинает давать обратный эффект. Рассказала и о своем тайном плане, о том, как она ненавидела Диогена и поняла, что его возвращение дает ей возможность отомстить ему местью более страшной, чем смерть.
– Ты должен верить мне, Алоизий, – закончила она. – Я расскажу тебе все, от и до, когда придет время. – Она показала на Диогена, который стоял и слушал. – А пока ты и сам видишь результат. Посмотри на него: он конченый человек.
Пендергаст выслушал ее объяснение молча, с опущенным пистолетом.
– Значит, ты лгала ему? С самого начала?
– Да.
– И ты его не любишь, – повторил Пендергаст, словно не в состоянии понять до конца.
– Нет. Нет!
– Я так этому рад. – Он снова навел пистолет на голову Диогена.
– Постой! – воскликнула Констанс.
Пендергаст посмотрел на нее.
Диоген подошел к Пендергасту, ухватил пистолет за ствол и приставил к своему виску:
– Давай, frater. Сделай это.
– Не убивай его, – сказала Констанс.
– Почему?
– Гораздо лучше пощадить его – обречь на жизнь в одиночестве с воспоминаниями о его преступлениях. И… – Она помедлила. – Я узнала о нем кое-что.
– Что же? – спросил Пендергаст отчужденным, резким голосом.
Констанс перевела взгляд на Диогена, который стоял, покачиваясь в лунном свете, со стволом пистолета, по-прежнему приставленным к его виску.
– Я не хотела, чтобы он слышал эти мои слова, но теперь это уже не важно. Он несет не всю вину за то, кем он стал. Ты знаешь об этом лучше кого бы то ни было. И в нем есть малое семя добра – я его видела. Я верю, что он по-настоящему хотел стать другим, начать новую жизнь. Чего он хочет теперь – этого я не могу знать. Я смотрю на него в этом его состоянии – и моя жажда мести гаснет. Если ты сохранишь ему жизнь, может быть… всего лишь может быть… это семя прорастет в нем. – И она добавила с горечью в голосе: – Может, он оросит его своими слезами.
Она говорила, и лицо Пендергаста менялось. Оно утратило прежнюю мраморную жесткость. Но сказать, какие мысли обуревали его, было невозможно.
– Пожалуйста, – прошептала Констанс.
Издалека донесся едва слышный шепоток ветра в ветвях пальм и звук вертолетных винтов – слабый, но становящийся все громче.

67

Лонгстрит сидел на откидном сиденье первого вертолета, летевшего над архипелагом в сторону маленькой группы островков к северу от Аппер-Шугарлоуф-Ки. Операцию должны были провести две команды спецназа: команда «синих» должна была высадиться на площадке близ основного дома в северной оконечности острова, команда «красных» под началом Лонгстрита должна была высадиться на открытом участке у нескольких старых зданий в южной оконечности. Кроме того, у него имелся «зодиак» на подходе и другие «зодиаки» в Ки-Уэсте – в полной боевой готовности, с десантными группами для огневой поддержки или эвакуации раненых. Он считал, что, используя хрестоматийный тактический прием «клещи», они могут высадиться на острове, прочесать его и захватить Диогена в плен менее чем за десять минут, если ситуация не станет развиваться по сценарию «заложник». Такую вероятность, хотя и чрезвычайно малую, нельзя было исключать, но он был почти уверен, что эта самая Констанс Грин была Бонни при Диогене-Клайде и что оба откроют сумасшедшую стрельбу. А еще у него в запасе на всякий случай был тщательно проработанный альтернативный план с участием двух опытных переговорщиков, включенных в состав команды.
Он снова спросил себя, куда, черт побери, делся Пендергаст. Специальный агент не любил операций спецназа и хотел провести захват скрытно. Лонгстрит знал, что это чертовски глупый подход; нет ничего лучше, чем блицкриг с подавляющей огневой мощью. Во времена службы в силах специального назначения Пендергаст вот так же исчезал иногда, не говоря никому ни слова, но потом появлялся, добившись каких-то серьезных успехов. Случалось это довольно часто, и в их команде даже появилось сленговое выражение «не пендергастничай» в значении «не исчезай без предупреждения».
В общем, это его не очень сейчас беспокоило. Если Алоизию взбрело в голову попендергастничать, то он вскоре появится. Лонгстрит только надеялся, что Пендергаст, упаси бог, не приготовил какую-нибудь глупость, которая обрушит на них кошмар писанины, допросов и судебных заседаний. Вертолеты двигались низко и на высокой скорости, и вскоре он через открытую дверь вертолета увидел островок Идиллия. На западном горизонте оставался только след света, вытесняемый темной безлунной темнотой. Справа Лонгстрит видел вертолет с командой «синих», в строю с ними.
Он скомандовал в микрофон:
– «Синие», уходите на север для посадки. Мы садимся на юге. Обе команды на земле в девятнадцать двадцать, минута в минуту.
– Принято.
Вертолет повернул и сбросил скорость, заходя на посадку. Внизу в слабом свете Лонгстрит увидел хозяйственные постройки и большое открытое пространство песка, заросшего меч-травой.
– Проверить оружие, жилеты, активировать ночное видение, – скомандовал Лонгстрит, проверяя собственное оборудование и девятимиллиметровую «беретту» и опуская на нос очки ночного видения.
Мгновение спустя он приказал:
– Садимся.
Пилот снизился и посадил вертолет; от нисходящего воздушного потока песок разлетался в стороны, колыхалась меч-трава. Когда шасси коснулось земли, команда выпрыгнула на землю, держа оружие наготове, и рассеялась, устремляясь к укрытию хозяйственных строений и кустов, в точности по плану Лонгстрита, который выпрыгнул последним и направился к берегу.

Пендергаст снял с Констанс тяжелое платье, и она осталась в сорочке. Ее трясло. Он обработал ее ножевые раны средствами из своей аптечки, продезинфицировал, наложил антибиотик местного действия, перевязал, как мог, бинтами, все это время держа под прицелом Диогена и надев на него предварительно наручники за спиной.
Послышался звук подлетающих вертолетов Лонгстрита.
– Кавалерия на подходе, – монотонно проговорил Диоген.
Пендергаст не обращал внимания на брата. Раны Констанс, хотя и не глубокие, вовсе не были пустяшными, они требовали наложения швов. К тому же Констанс потеряла немало крови, и он опасался, как бы с ней не случился шок, хотя она и казалась удивительно энергичной. Помимо всего прочего, ее психологическая устойчивость в этот момент оставалась под большим вопросом.
Ее нужно было эвакуировать с острова как можно скорее.
– Ну что ж, frater, – сказал Диоген, – если жизнь мне будет сохранена, то что теперь?
Пендергаст обнял Констанс, поддерживая ее и не давая упасть. Он ощутил странную животную дрожь, охватившую ее. Она погрузилась в молчание, в готовое вспыхнуть раскаленное молчание. Странное состояние, непостижимое для него, но ведь он никогда не мог до конца ее понять.
– Ты можешь идти? – спросил он.
Констанс кивнула.
– Положи руку мне на плечо, используй меня как костыль.
Она обняла его за плечи, прижалась к нему всем телом.
Пендергаст махнул пистолетом в сторону брата:
– Идем.
– Куда?
– Помалкивай и делай, что я говорю.
– А если я не подчинюсь? Ты убьешь меня?
– Они тебя убьют, – сказал Пендергаст.
– Они удивятся так, как еще в жизни не удивлялись, – сказал Диоген.
А потом тихо хихикнул, словно в ответ понятной ему одному шутке. Его смешки продолжались.
В этот момент Пендергаст услышал звук двухтактного двигателя на воде, огляделся и заметил неясные очертания «зодиака», приближающегося к пирсу в дальнем конце пляжной полосы.
– В заросли! – скомандовал он.
Диоген подчинился, продолжая вполголоса похихикивать и фыркать, и все трое вошли в темень платановой рощи.
– Сюда, – сказал Пендергаст Диогену, показывая пистолетом.
Его брат двигался в темноте по едва заметной тропке среди деревьев. Пендергаст поддерживал Констанс, которая цеплялась за него, как ребенок.
– И что же это за сюрприз? – спросил Пендергаст.
– Ты узнаешь очень скоро. Вообще говоря, прямо сейчас.
Сильнейший взрыв сотряс землю у них за спиной, в темноту поднялся огромный огненный шар, разбрасывая горящие обломки и искры. Мгновение спустя они ощутили ударную волну, которая накренила деревья и вызвала порыв ветра. Взрыв вызвал мгновенную реакцию южной команды спецназа: крики, два менее громких взрыва – выстрелы гранатометов; это была вспышка яростной активности, которая быстро приближалась к ним.
– Что ты сделал?
– Это было, вероятно, совпадение тысячелетия. Уверяю тебя, это не предназначалось ни тебе, ни твоим коллегам – сугубо личная, так сказать, разборка. Как типично для ФБР – оказаться в неподходящем месте в неподходящее время!
– Что еще за разборка?
– Взорван мой личный кабинет диковин. «Душа моя, стань каплей водяною и, в океан упав, в нем затеряйся!»
Пендергаст перевел взгляд с Диогена на Констанс, потом снова на Диогена, но сказал лишь:
– Идем на юг параллельно берегу. Соблюдаем полную тишину.
Они двинулись дальше, держась деревьев и кустов близ берега, а звуки сражения у них за спиной продолжались.

68

Флавия распласталась на земле, услышав взрыв. Она не знала толком, что происходит и почему, но прекрасно понимала, что сможет использовать неожиданный хаос с выгодой для себя. Хаос станет ее прикрытием, ее другом.
Она поднялась. Двигаясь по краю острова в мангровой роще, подошла к тому месту, где произошел взрыв. Здесь бушевал огонь, достаточно ярко высвечивая небо над ней, чтобы она не сбилась с пути. Когда роща кончилась близ северной оконечности острова, Флавия присела, оставаясь за деревьями и оглядывая сцену разрушения.
На открытом песчаном пространстве образовался кратер, из него вырывались языки пламени, словно из жерла вулкана. В ста ярдах от него лежал на боку вертолет, он горел, пламя пожара рвалось к небесам. Неподалеку лежало несколько тел, и два человека – фельдшеры? – склонялись над ними. Она повернулась и всего в пятидесяти футах от себя увидела еще одного человека, – перевязанный, он лежал на носилках и стонал. Медики, видимо, уже поработали с ним, и его на какое-то время оставили, оказывая помощь остальным.
Флавия понятия не имела, что происходит и почему на острове приземлились вертолеты, полные вооруженных людей, но ей было все равно. Она видела перед собой одну цель: убить эту суку Констанс.
Она оставила мангровую рощу и, пригнувшись, поспешила через открытое пространство, поросшее меч-травой. Через несколько секунд она остановилась над человеком на носилках. Его голова и одна рука были перевязаны, глаза открыты, и он смотрел на нее с тупым удивлением.
Флавия быстро оглядела его и увидела то, что ей требовалось: пистолет калибра.45 в кобуре. Она вытащила оружие, проверила магазин – он был полностью заряжен – и сунула обратно.
– Что… ты… – заговорил человек, превозмогая боль.
– Беру твое оружие.
Он залепетал что-то, качая головой, его тело напряглось в попытке пошевелиться.
– Нет…
– Расслабься. Ты не можешь этому помешать.
Она увидела второй магазин в его ременной сумке, взяла и его.
– Не-е-ет… – проговорил он громче.
– До встречи.
Она развернулась было, но остановилась, передумала и повернулась назад к человеку, вытаскивая «зомби-киллер» из сумки на поясе.
Это заняло у нее всего десять секунд.
Она поспешила назад в темень мангровых зарослей, остановилась на секунду, чтобы осмотреть оружие: неплохая модель, «Кольт 1911». Засунула его за пояс и двинулась на юг, чтобы найти эту женщину.
Лонгстрит находился на берегу достаточно далеко от взрыва – его только сбило с ног без всяких повреждений, хотя потрясен он был до мозга костей. Три ближайших к нему спецназовца были ранены, он бросился им на помощь, и остальные из команды «красных» вернулись. Потом загорелся упавший на бок вертолет, и раздался второй взрыв – бака с топливом. Всех охватила паника, им казалось, что их атакуют превосходящие силы, они стреляли во все, что движется. Сам Лонгстрит тоже на короткое время потерял над собой контроль, но, увидев глубокий кратер, понял, что здесь, вероятно, взорвалось заранее установленное устройство. Диоген установил бомбу в наиболее очевидном для высадки месте, и они попали в эту ловушку. О возможности такого сценария его предупреждал Пендергаст. Лонгстрит понял, что серьезно недооценил уровень сопротивления, которое им будет оказано, и теперь занимался самобичеванием.
В наушниках он слышал смятенные, испуганные крики людей из его команды и команды «синих». Он немедленно вызвал из Ки-Уэста три «зодиака» с огневой поддержкой и медперсоналом, чтобы позаботиться о раненых. Но Ки-Уэст находился в восьми милях к юго-западу, при скорости в тридцать узлов им потребуется пятнадцать минут, чтобы добраться до пирса.
Лонгстриту пришлось немедленно принять решение: отозвать атаку или закончить ее массированным наступлением. Он выбрал второй вариант. Если они отступят сейчас, это может превратиться в противостояние, которое будет длиться недели, а то и месяцы, – еще один Руби-Ридж или Уэйко. Было совершенно ясно, что они имеют дело с ненормальным человеком и, как бы ужасно ни началась операция, нужно завершить ее. Иначе будет еще хуже. Они зашли слишком далеко…
Лонгстрит по рации поддерживал своих людей. Они были так перепуганы, что почти не контролировали себя. Он подбодрил их, успокоил, вывел из первоначального состояния смятения, приказал прекратить стрельбу, призвал собраться. Он отдал необходимые приказы по эвакуации раненых и дал команду двум группам действовать по плану. Команда «синих», не понесшая потерь, должна была захватить дом. Сам Лонгстрит с оставшимися «красными» собирался прочесать остров в северном направлении. Группы, используя тактику «клещи», встретятся в главном доме, где, как представлял Лонгстрит, Диоген даст последний бой. Там они могли использовать слезоточивый газ, шумовые гранаты и, если понадобится, выкурить врага оттуда.
Двигаясь вдоль берега, Лонгстрит находился на связи с остальной командой, прослушивал переговоры по каналу. Один из его людей шепотом сообщил по рации:
– Красный-один, тут есть кто-то. В кустах.
– Красный-два, жди помощи. Я иду.
Приведя в действие очки ночного видения, Лонгстрит поспешил к месту вызова по навигатору. Он прошел по густым зарослям платанов и пальметто. Он двигался быстро и вскоре встретился с бойцом из его группы. Тот притаился за густыми кустами.
– Вон там, – сказал Красный-два. – Я слышал, как кто-то двигался. Я приказал ему подойти – он не ответил.
Лонгстрит прислушался. Они находились недалеко от берега и мангрового лабиринта, глубоко вдававшегося в залив.
Он крикнул:
– ФБР! Выходите немедленно!
Ответа не последовало, но он услышал тихий плеск – кто-то шел по мелкой воде. Лонгстрит осмотрел клубок зарослей через очки ночного видения, но ничего не увидел. Если это был Диоген, то Лонгстрит понимал, что должен проявлять крайнюю осторожность: Диоген, скорее всего, будет сражаться до конца.
Он жестом показал бойцу, что нужно обойти это место справа, чтобы попытаться отрезать отход противнику, и таким же движением показал, что сам он пойдет прямо.
Боец кивнул. Когда они осторожно вышли из своих укрытий, прогремели два выстрела, и Лонгстрит с Красным-два упали на землю.
– Живой? – пробормотал Лонгстрит в микрофон, не поднимая головы.
– В порядке, – раздался в ответ шепот.
– Двигайся по диагонали через заросли. Я пойду прямо – возьму этого говнюка.
Лонгстрит пополз на животе, намереваясь уничтожить стрелка. Он считал, что у него есть преимущество в виде очков ночного видения, хотя и не мог быть уверенным, что у Диогена нет таких же очков.
Двигаясь, он уловил еще один слабый всплеск – человек отступал. Не поднимаясь, Лонгстрит прицелился в сторону звука и выстрелил два раза.
Это вынудило стрелка отступать быстрее, снова послышался плеск, который дал более точное представление о том, где находится противник. Лонгстрит выстрелил еще два раза, и ему показалось, что раздался стон боли.
Он вскочил и побежал на звук, почувствовал под ногами воду, и быстро двинулся по узкому, петляющему среди мангровых деревьев каналу. Выстрелил раз, потом еще раз в другом направлении, чтобы подавить ответный огонь и заставить стрелка отступать дальше. В мангровых зарослях было очень темно, но в очках Лонгстрит видел хорошо и молил Бога о том, чтобы у стрелка не оказалось такого прибора. Красный-два шел позади него и левее, обходил стрелка с фланга, не давая ему возможности маневра. Он рассчитал время подхода так, чтобы не попасть под пули командира. Лонгстрит стремился первым добраться до противника. Если это Диоген, то он хотел лично его убить, и его расчеты предоставляли ему идеальную возможность сделать это абсолютно оправданно.
Лонгстрит остановился и прислушался. В его очках мелькнуло что-то смутное, слишком быстрое для прицельной стрельбы. Сделав еще одиночный выстрел, он продолжил движение, пробираясь по узким каналам в мангровых зарослях. Его упорство пугало стрелка, звуки движения стали громче – объект двигался решительно и быстро, пытаясь уйти.
Еще один выстрел через заросли пришелся в ветку над его плечом, и Лонгстрит упал в воду. Похоже, этот ублюдок не так испуган, как Лонгстрит предположил. Еще два выстрела высоко над ним – и снова быстрые шаги по зарослям: объект продолжал отступление. Он был довольно близко и, создавая шум, представлял собой отличную цель.
Лонгстрит поднялся, аккуратно прицелился на звук и выстрелил. Раздался короткий крик и треск веток, а потом – тишина.
Он быстрым шагом преодолел мангровые заросли и увидел стрелка. Он смотрел, не веря своим глазам: это была молодая женщина, она лежала на спине с открытыми глазами и окровавленной грудью. На миг ему подумалось, что это Констанс Грин, но она ничуть не походила на женщину, чью фотографию они видели в информационном бюллетене. И вдруг он с неожиданным потрясением узнал ее: это лицо было ему хорошо знакомо по полицейским снимкам и записям с камер видеонаблюдения. Флавия Грейлинг смотрела на него сверкающими, полными ненависти глазами и, собирая остатки сил, пыталась поднять пистолет, но он нагнулся и вырвал оружие из ее руки. В другой руке она сжимала зловещего вида нож с зеленой рукояткой. Морщась от боли, она подняла руку, словно готовясь к броску, но рука бессильно упала в воду. Красный-два подошел к нему сзади:
– Что за чертовщина? Девчонка?
– Да.
Какого черта она делала на Идиллии, Лонгстрит и представить себе не мог. Все это превращалось в какую-то долбаную ахинею. В конечном счете Пендергаст оказывался прав.
– Она ведь не объект-два, верно?
– Понятия не имею. Вытащи ее из этого говна и отнеси на пирс, чтобы эвакуировать на «зодиаке».
– Она мертва.
– Может быть. Вытащи ее отсюда, постарайся. А я должен встретиться с «синими» в доме.
Лонгстрит вышел из мангровой рощи и направился к берегу.

69

Лонгстрит трусцой пробежал по берегу и вскоре оказался у главного дома, окруженного спецназовцами. Переговорщик уговаривал в мегафон всех выйти, давал последнее предупреждение: иначе бойцы войдут в дом и всякое сопротивление будет подавлено.
– Там есть кто-нибудь? – спросил Лонгстрит, подойдя к командиру синих.
– Мы не знаем. Стрелять оттуда никто не стрелял, ничего не видно, никаких звуков оттуда тоже не слышно.
Лонгстрит кивнул. Диогена внутри не было, он понял это в ту самую минуту, как увидел дом – разлапистое деревянное сооружение, которое сгорит за пять минут и где не укроешься: девятимиллиметровый патрон прошьет все здание насквозь.
– Набросайте светошумовых гранат – и вперед.
– Да, сэр.
– Я ухожу – у меня специальная задача.
Лонгстрит развернулся. Диоген и женщина находились где-то в другом месте. Захват дома будет идеальным отвлечением, и он сможет выследить их, когда они меньше всего это ожидают. Уходя прочь, он услышал, как человек в мегафон объявлял, что это последнее предупреждение и последняя возможность для них, а через мгновение раздался звук бьющегося стекла и приглушенные взрывы гранат.

Осторожно продвигаясь по мангровой роще подальше от главных действий, Пендергаст поддерживал Констанс и не спускал глаз с Диогена, который шел впереди под прицелом пистолета. Его брат двигался медленно, словно в тумане. Они шли скрытно, держась самых густых зарослей. Впереди за деревьями Пендергаст увидел свет пожара, он знал, что это коттедж смотрителя. Еще через мгновение Алоизий выглянул на поляну, на которой стоял дом. Дом и в самом деле горел – его зачистили и захватили. Экземпляр «Улисса» лежал в песке среди многочисленных отпечатков ботинок. Команда спецназа ушла вперед, оставив после себя пустоту.
– Не останавливаться, – велел Пендергаст, показывая на тропинку, которая вела от коттеджа к берегу.
– Куда мы идем? – спросил Диоген.
Пендергаст не ответил. Они шли по тропинке и через несколько секунд оказались на берегу. Пендергаст остановился, оценивая обстановку. Вокруг он никого не увидел. «Зодиак» ФБР был причален к пирсу напротив главного дома. Двое человек затаскивали на борт раненых на носилках. Через несколько секунд взревел двигатель, и «зодиак», отчалив от пристани, направился на юго-восток. Действия разворачивались теперь внутри главного дома.
Они пошли дальше, держась в тени деревьев, нависающих над полосой песка. Пройдя некоторое расстояние, Пендергаст остановился. Недалеко от берега находилась цепочка крохотных мангровых островов, растянувшаяся по мелководью.
– Алоизий.
К удивлению Пендергаста, из темноты появилась фигура. Лонгстрит. В руке он держал пистолет.
– После нашего разговора я должен был догадаться, что вы найдете сюда дорогу сами, – сказал Лонгстрит.
Пендергаст промолчал.
– Я не понимаю, что у вас на уме, – продолжил Лонгстрит, – но я бы чувствовал себя гораздо лучше, если бы вы бросили ваш «девятьсот одиннадцатый» на песок.
Пендергаст уронил пистолет.
– Вы, возможно, забыли о чести и о клятве, но я не забыл. – Лонгстрит сделал шаг вперед и навел пистолет на Диогена. – Твой час настал, – отчеканил он. – Приготовься к смерти, ублюдок.
Наступило долгое молчание.
Это вывело Лонгстрита из себя. Он посмотрел на Пендергаста:
– Он убил Деккера.
И снова тишина.
– Я его прикончу, мы согласуем наши показания, и никто ничего не узнает.
– Нет, – сказала Констанс.
Лонгстрит проигнорировал ее. Его палец на спусковом крючке начал движение.
– Нет! – крикнула она, неожиданно бросилась к Диогену и оттолкнула его в сторону.
Прогремел выстрел, но пуля прошла мимо.
Констанс встала перед Диогеном.
– Ради бога, уберите ее с моего пути, – велел Лонгстрит Пендергасту.
Тот посмотрел на него:
– Я отвечаю так же – нет.
– Что вы такое несете?
– Вы его не убьете.
– Мы принесли клятву! Он убил Деккера. Вы сами сказали: убить его – это единственный возможный выход.
– Он мой брат.
Лонгстрит смотрел на него, лишившись дара речи.
– Простите, – сказал Пендергаст. – Мы… семья.
– Семья?
– Наверное, нужно быть Пендергастом, чтобы понять. Я виноват в тягчайших преступлениях против моего брата. Он стал таким, какой он есть, по моей вине. И теперь я понимаю, что, если приму участие в его убийстве, я не смогу примириться с самим собой – в самом буквальном смысле этого слова. У меня не будет иного выхода – только покончить с собой.
Лонгстрит переводил недоуменный взгляд с одного брата на другого:
– Черт меня побери, это не лезет ни в какие ворота!
– Говард, прошу вас. Не убивайте моего брата. Он исчезнет, и вы никогда больше не услышите про него. Я даю вам мое слово.
Услышав это, Диоген саркастически, карикатурно рассмеялся:
– Да бога ради, не слушайте его. Убейте меня. Я хочу умереть. Ах, frater, скажи своему дружку, пусть нажмет на крючок.
С его губ сорвалось сдавленное рыдание, хотя смех и не прекратился.
– Он серийный убийца, – продолжал настаивать Лонгстрит. – И вы хотите, чтобы я просто отпустил его?
– Кукареку! – выкрикнул Диоген, брызнув в Лонгстрита слюной. – Кукареку!
– Поверьте мне: позволив Диогену жить, вы доставите ему гораздо больше муки, чем все, к чему может его приговорить наше правосудие. – Пендергаст помолчал. – И он больше не будет убивать, теперь я знаю это. Но решение за вами. Я вручаю его жизнь и мою в ваши руки. Констанс, прошу тебя, отойди.
Констанс помедлила секунду, но подчинилась.
Прошла бесконечно напряженная минута. Наконец Лонгстрит медленно опустил пистолет.
– Не могу поверить, что я делаю это, – сказал он. Он смотрел на Диогена, не скрывая ненависти. Потом сплюнул в песок. – Если я увижу тебя еще раз, мерзавец, ты покойник!
Пендергаст быстро подошел к Диогену, расстегнул на нем наручники, и тот мгновенно замолчал.
– Иди по мелководью к этим островкам, – скороговоркой сказал ему Пендергаст, – в самом ближнем ты найдешь каяк, привязанный к дереву в мангровой роще. – Он протянул ему свой рюкзак «Оспрей». – Здесь еда, вода, деньги и карта. Плыви к острову Джонстон. Не высовывайся. Когда все уляжется, вернешься в цивилизацию. Я не сомневаюсь, ты сможешь вернуться с хорошей историей и в новой ипостаси. И надеюсь, с новым взглядом на мир. Потому что Диоген Пендергаст умер здесь – в этом взрыве. Метафорически и в буквальном смысле.
Диоген помедлил немного, взял рюкзак и надел его. Он пошел к воде, сильно согнувшись, как будто на него давил гораздо более тяжелый груз, чем то, что лежало в рюкзаке. Он пошел по темной воде. Потом повернулся. Неясные очертания его фигуры подрагивали в темноте, словно призрак, лишенный тела.
– Ты сказал «умер»? Frater, ты абсолютно прав. «Я стал смерть».
Он развернулся и исчез в темноте.

После долгого молчания Лонгстрит обратился к Пендергасту:
– Это было чересчур. Слишком чересчур. Вы заставили меня нарушить мою клятву и мою присягу федерального агента. – Он огляделся. – Думаю, здесь все закончено… и мы с вами, брат, тоже все закончили. – Он резко повернулся. – А что с ней?
Пендергаст тихо заговорил многозначительным голосом:
– Вы говорите о жертве похищения? Слава богу, нам удалось ее спасти. Констанс, агент Лонгстрит позаботится о тебе, доставит в больницу. Конечно, тебя будут допрашивать, и ты расскажешь все о твоем похищении.
– Я поняла, но… что будешь делать ты, Алоизий? – спросила Констанс, глядя на Пендергаста.
– Поеду домой. И буду ждать тебя там.
Пока они говорили, еще два «зодиака» с ревом подошли к пирсу, за ними – третий, все заполненные спецназом. Пламя вздымалось выше крон деревьев – главный дом был охвачен огнем, и Лонгстрит знал, что после взрыва гранат это было неизбежно. Люди повысыпали из «зодиаков» и побежали по пирсу, некоторые в сторону горящего дома, часть отсеялась и побежала вверх по откосу туда, где стояли Лонгстрит, Констанс и Пендергаст. Лонгстрит быстро надел наушники с микрофоном, включил.
– У вас все в порядке? – выкрикнул один.
– Все отлично, – ответил Лонгстрит. – Мы спасли похищенную. Констанс Грин. Она ранена – эвакуируйте ее на «зодиаке» прямо в больницу в Лоуер-Кис. Двух агентов поставьте на ее охрану.
– А объект? Что слышно о нем?
Лонгстрит помедлил секунду, работая челюстью.
– Ушел – как трус, – быстро проговорил он. – При нашем приближении взорвал себя и ушел в лучший мир. Взрыв был такой силы, что я сомневаюсь, найдем ли мы что-нибудь от него, разве что кусочек ногтя. Джентльмены, операция завершена.

Эпилог

Миссис Траск резвым шагом прошла по мраморному полу большого зала приемов в особняке на Риверсайд-драйв с перьевой метелкой в руке. Стоял один из тех обманчиво теплых дней в конце ноября, которые, кажется, обещают неминуемую весну, а не зиму. Солнечный свет доходил до земли, отфильтрованный древними небесами, золотил латунные ручки выставочных шкафов красного дерева, освещал предметы в них. Миссис Траск находила многие из этих объектов особенными, даже обескураживающими и давно научилась сметать пыль с витрин, не разглядывая их содержимого.
Зал этот выглядел теперь совсем по-иному, чем когда она вернулась из Олбани с радостным сердцем, несмотря на скорбь, вызванную смертью мистера Пендергаста: таинственная болезнь ее сестры, поначалу опасно осложнявшаяся, неожиданно прошла, так что доктора описывали случившееся почти как чудо. Но представить только: прибыв на Риверсайд-драйв, 891, она обнаружила не только пустой дом, но еще и желтую полицейскую ленту, натянутую в этом самом зале! Немедленный звонок другу мистера Пендергаста лейтенанту д’Агосте все разъяснил; лейтенант на следующее же утро приехал и лично наблюдал за снятием этой ужасной ленты. Кроме того, он сообщил ей удивительную и замечательную новость: мистер Пендергаст жив, он вовсе не утонул, а теперь просто, по своему обыкновению, расследует одно из своих дел. Нет никаких сомнений в том, что он появится в свое время, и, вероятно, скорее раньше, чем позже.
Лейтенант, однако, не ответил на другие ее вопросы. Где Проктор? И где Констанс? Она не могла понять, то ли лейтенант сам ничего не знает, то ли скрывает от нее правду.
Перед тем как уехать в Олбани, миссис Траск слышала о том, что Констанс объявила о своем желании переехать в нижний подвал… место, где сама миссис Траск не бывала ни разу. Но по-видимому, за время ее отсутствия планы Констанс изменились. Из ее комнаты пропали чемоданы. Отсутствовал и Проктор, который, судя по всему, оставил дом в спешке: в его комнате царил беспорядок, а это совсем не походило на человека, отличавшегося необыкновенной аккуратностью.
Конечно, когда мистер Пендергаст вернется, он все объяснит. Много лет назад он дал ей понять, что ей лучше не забивать голову вопросами, касающимися этих странных исчезновений и появлений.
Миссис Траск перешла из зала приемов в библиотеку. Сюда веселому ноябрьскому солнышку не было доступа: как обычно, жалюзи и занавеси были закрыты, и все это большое пространство освещалось одной лишь лампой от «Тиффани». Миссис Траск принялась сметать пыль, выравнивать стулья, но, по правде говоря, ничего этого не требовалось – комната и без того была в безукоризненном состоянии. После своего возвращения она прибирала здесь ежедневно, а теперь наводила порядок скорее по привычке, чем из необходимости.
Частые отъезды мистера Пендергаста ее ничуть не удивляли, но Проктор и Констанс отсутствовали гораздо реже. А уж в отсутствии всех троих все здесь представлялось каким-то воистину странным. Особняк словно стал больше, чем обычно, и наполнился одинокой всеобъемлющей пустотой, от которой миссис Траск становилось не по себе. После своего возвращения она запирала не только дверь в свою комнату, но и дверь, ведущую в жилые помещения слуг.
Она подумала, не позвонить ли ей мистеру Пендергасту или Проктору, но потом вспомнила, что не знает номеров сотовых телефонов ни того ни другого. У Констанс, конечно, телефона не было, да ей он никогда и не требовался. Но теперь, как только они вернутся, она обязательно…
В этот момент раздался глухой стук во входную дверь.
Миссис Траск перестала работать метелкой. Посетители на Риверсайд, 891, были явлением редким, почти неслыханным. Если не считать недавнего появления лейтенанта д’Агосты, которого она сама и вызвала, она смогла припомнить только два таких случая за последние двенадцать месяцев. Первый оказался весьма обескураживающим, а второй предшествовал неожиданному отъезду мистера Пендергаста и Констанс в Эксмут и, как считала миссис Траск до недавнего времени, привел к трагическим последствиям.
Домоправительница осталась на своем месте.
Несколько секунд спустя стук повторился, такой громкий, что по всему дому пошел гул.
Миссис Траск сказала себе, что открывать двери не входит в ее обязанности. И все же что-то говорило ей, что мистер Пендергаст не поставил бы ей в упрек, если бы она в отсутствие всех остальных сама отперла дверь. В конце концов, стояло яркое солнечное утро, и какова была вероятность того, что в дом сейчас заявится грабитель или какой другой злодей?
Она вышла из библиотеки, пересекла зал приемов, миновала узкую столовую и оказалась в вестибюле. Массивная входная дверь стояла перед ней монолитом, как некий зловещий портал, в ее тяжелой массе не предусматривалось никакого глазка.
Пока она стояла так, раздался третий стук. Миссис Траск слегка подпрыгнула.
Это было глупо. Набрав в грудь побольше воздуха, она отодвинула щеколду, повернула замок и не без усилия открыла дверь. И тут же из ее груди вырвался подавленный вскрик.
На крыльце перед ней стоял человек, который, судя по его виду, находился в последней стадии истощения. Его грязная рубашка была разорвана чуть ли не на куски, воротничок с изнанки был практически черным, под мышками темнели пятна засохшего пота. Несмотря на ноябрь, на мужчине не было пальто. Его брюки находились в еще более жутком состоянии, чем рубашка, хотя такое трудно себе представить: одна штанина, распоротая, обнажала невероятно грязную ногу, другая была отрезана или, вероятнее всего, оторвана на уровне икры. Эти лохмотья, едва прикрывающие колено, и то, что осталось от рукава рубашки, густо покрывала засохшая кровь. Но больше всего встревожило миссис Траск худое лицо с впалыми щеками. Волосы облепили голову, как ермолка. Грязь, кровь и пыль лежали на коже таким толстым слоем, что миссис Траск с трудом смогла разобрать расовую принадлежность непрошеного гостя. Спутанная борода, висящая клоками, напоминала крысиное гнездо. А его глаза были как два уголька, горящие глубоко, невообразимо глубоко в глазницах фиолетовой черноты.
Миссис Траск ухватилась за дверь и хотела было захлопнуть ее, когда поняла, что призрак, стоящий перед, не кто иной, как Проктор.
– Мистер Проктор! Боже мой! – сказала она, широко распахивая дверь. – Что с вами случилось?
Он сделал один неуверенный шаг внутрь, потом другой и упал на колени. Она тут же присела и помогла ему встать. Казалось, он подошел к последней стадии изнеможения.
– Что случилось? – повторила она, ведя его в столовую. – Где вы были?
– Долгая история, – проговорил он слабым голосом, почти шепотом. – Вы поможете мне дойти до моей комнаты? Мне нужно лечь.
– Конечно. Я вам принесу бульон.
– Констанс?.. – пробормотал он.
– Ее здесь нет. Не знаю, где она. Думаю, лейтенант д’Агоста должен что-то знать. Вам следует спросить у него.
– Спрошу.
– Но у меня есть воистину замечательная новость. Или вы уже знаете? Мистер Пендергаст жив. Он не утонул. Он заглядывал сюда ненадолго, потом снова исчез. Около недели назад, насколько мне известно.
На какое-то мгновение угольки глаз загорелись еще сильнее.
– Хорошо. Это хорошо. Завтра утром первым делом я позвоню лейтенанту д’Агосте.
Они прошли полпути по залу приемов, когда Проктор резко остановился:
– Миссис Траск…
– Да?
– Я, пожалуй, отдохну здесь, если вы не возражаете.
– Но позвольте мне хотя бы довести вас до дивана в библиотеке, там вам будет…
Но она не успела закончить – Проктор, державшийся за нее, вдруг обмяк, медленно соскользнул на холодный мраморный пол и остался лежать там, неподвижный, без сознания.

Неделю спустя 
3 декабря 

Пендергаст, закончив читать, отложил в сторону толстый том (блестящий, хотя местами и невразумительный труд Дугласа Хофштадтера «Гёдель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда») и посмотрел на Констанс Грин. Она сидела напротив него, чинно скрестив ноги на обитой кожей подставке, прихлебывала чай «Меланж Эдиар» с молоком и сахаром и смотрела на огонь.
– Ты знаешь, что я только что понял, Констанс? – спросил он.
Она посмотрела на него и вскинула брови в безмолвном вопросе.
– Когда мы с тобой в последний раз сидели в этой комнате, к нам пришел Персиваль Лейк.
– Верно. Тут и сказочке конец, как говорит пословица. – Констанс снова принялась прихлебывать чай и смотреть на огонь.
В дверях библиотеки тихо появились миссис Траск и Проктор. Домоправительница давно уже пришла в себя после потрясения и теперь просто радовалась тому, что все в доме идет по заведенному порядку. Проктор тоже теперь выглядел, как его прежнее стоическое «я», и единственным напоминанием о его испытаниях была легкая хромота, – как он объяснил, последствия львиного укуса и почти двухсотмильного перехода по пустыне.
– Извините, сэр, – сказала миссис Траск Пендергасту. – Я только хотела узнать, можем ли мы сделать что-нибудь для вас перед ужином.
– Ничего, спасибо, – ответил Пендергаст. – Если только тебе ничего не нужно, Констанс.
– Я ничего не хочу, спасибо, – последовал ответ.
Миссис Траск улыбнулась, сделала реверанс и повернулась. Проктор, вечная загадка, только кивнул и последовал за ней в сторону кухни. Пендергаст взял книгу и сделал вид, что вернулся к чтению, краем глаза продолжая наблюдать за Констанс.
Прошедшую неделю она провела в частной флоридской клинике, залечивая раны, которые получила во время схватки с Флавией, и это был ее первый день возвращения в особняк на Риверсайд-драйв. Хотя они довольно много говорили на протяжении этой недели, и каждый подробно рассказал о том, как у них прошел этот месяц, и все остававшиеся недопонимания были полностью сняты, она, похоже, все еще не пришла в себя и, насколько он мог судить, была не в себе с того момента, как покинула Идиллию. Весь вечер она казалась беспокойной и задумчивой, начинала играть что-нибудь на клавесине, но бросала на середине, брала книгу стихов, смотрела на страницу, но в течение получаса не переворачивала ни одной.
Наконец он опустил книгу.
– Что тебя беспокоит, Констанс? – спросил он.
Она посмотрела на него:
– Меня ничто не беспокоит. Я в полном порядке.
– Да ладно. Я знаю твои настроения. Может, я сказал что-то или сделал? Или не сделал?
Она отрицательно покачала головой.
– С моей стороны непростительно было оставить тебя беззащитной в Эксмуте.
– Ты ничего не мог поделать. Ты сам чуть не утонул. А я, как тебе известно, сумела… как бы это выразиться?.. развлечься, пока ты отсутствовал.
Пендергаст внутренне поморщился.
Минуту спустя Констанс шевельнулась на кресле:
– Это все Диоген.
– Что ты имеешь в виду?
– Не могу выкинуть его из головы. Где он теперь? В каком расположении духа? Будет ли он искать добро в жизни или вернется к старому?
– Боюсь, что тут только время покажет. Я надеюсь, ради всех нас, на лучшее – я дал Говарду Лонгстриту слово на этот счет.
Констанс взяла чашку, но тут же поставила, так и не пригубив:
– Я его ненавидела. Презирала. И все же я чувствую, что поступила с ним слишком жестоко, каким бы коварным человеком он ни был. Даже… с учетом всего, что он сделал со мной. И с тобой.
Пендергаст взвесил несколько вариантов ответа, но решил, что ни один из них не годится.
– Ты сделал его таким, каким он стал, – продолжила она, понизив голос и не сводя глаз с огня. – Он рассказал мне о Событии.
– Да, – просто ответил Пендергаст. – Это была глупая детская ошибка – ошибка, за которую я казню себя по сей день. Если бы я знал, то никогда бы не затолкал его в ту жуткую комнату.
– И все же меня не это беспокоит. Меня беспокоит, что, несмотря ни на что, он пытался вернуться из темных мест, в которых провел столько лет. Он создал Идиллию. Этот остров должен был стать его убежищем в этом мире, его безопасным обиталищем. И еще я думаю – он построил Идиллию, чтобы обезопасить мир от себя. Но потом он совершил ошибку, полюбив меня. А я… я была одержима жаждой мести.
Она внезапно взглянула в глаза Пендергасту:
– Понимаешь, мы две стороны одной монеты, ты и я. Ты отчасти виноват в том, что Диоген стал чудовищем. А теперь я уничтожила хорошего человека, которым он с таким трудом пытался стать.
– Ты и в самом деле веришь, что он говорил тебе правду? – осторожно спросил Пендергаст. – Что любит тебя? Что его нездоровая и злая часть осталась в прошлом?
Констанс глубоко вздохнула:
– Он оставил свою нездоровую и злую часть в прошлом, насколько то было в его силах. Не думаю, что он когда-нибудь сможет избавиться от прошлого окончательно. Но да, он меня любил. Он вылечил меня, он спас мою жизнь. Он сделал бы это независимо от того, согласилась бы я остаться на Идиллии или нет. Те дни, что мы провели вместе… он не мог бы говорить то, что говорил, и делать то, что делал, если бы не был без ума в меня влюблен.
– Я понимаю. – Пендергаст помедлил. – И прости мою тупость… что именно вы делали?
Констанс замерла в кресле. Несколько секунд она молчала. А когда заговорила, голос ее зазвучал очень тихо:
– Алоизий, я надеюсь, ты поймешь, если я попрошу тебя клятвенно пообещать мне никогда больше не задавать этого вопроса.
– Конечно; пожалуйста, прости меня за неделикатность. Меньше всего я хотел быть назойливым или каким-либо образом обидеть тебя.
– Тогда забыли об этом.
Но они не забыли. Констанс, казалось, стала еще более беспокойной, более взволнованной. Она снова вернулась к созерцанию огня, и разговор стих. А спустя несколько минут она опять посмотрела на Пендергаста:
– Диоген сказал мне кое-что незадолго до твоего появления.
– Да?
– Он сказал, что мой сын, то есть наш сын, его и мой, должен стать кем-то бо́льшим, чем девятнадцатый ринпоче, почитаемая фигура в далеком и тайном монастыре. Он ведь еще и мальчик, а мальчику нужны родители, а не только последователи, которые будут преклоняться перед ним.
– Ты уже бывала там, – сказал Пендергаст.
– Да. И знаешь что? Монахи даже не назвали мне его имени, данного при посвящении. Они сказали, что это тайна, которая должна быть известна только инициируемому и никогда не произносится вслух. – Она покачала головой. – Он мой сын, я его люблю… но я даже не знаю его имени.
Ее дыхание стало учащенным.
– Я приняла решение. Я останусь с ним.
– Еще один визит?
– Я буду жить с ним. В монастыре.
Пендергаст медленно отложил книгу:
– То есть покинешь Риверсайд-драйв.
– А почему нет?
– Потому что… – Пендергаст был растерян. – Потому что у нас есть…
Констанс резко встала:
– Что именно у нас есть, Алоизий?
– Ты мне небезразлична, глубоко небезразлична.
– И ты мне… я тебя люблю. Но ты ясно дал мне понять той ночью в «Капитане Гуле», что не отвечаешь мне любовью.
Пендергаст тоже начал вставать, но потом сел. Он провел рукой по лбу и почувствовал, что пальцы его дрожат.
– Я… я тоже тебя люблю, Констанс. Но ты должна понять… я не могу позволить себе любить тебя так.
– Почему?
– Пожалуйста, Констанс…
– Да почему же, скажи, бога ради.
– Потому что это будет неправильно, неправильно во многих смыслах. Констанс, поверь мне: я мужчина, я чувствую все то же, что и ты. Но я твой опекун. Было бы ненадлежаще…
– Ненадлежаще? – Она рассмеялась. – С каких это пор тебя стали беспокоить приличия?
– Ничего не могу поделать, так меня воспитали, система ценностей и нравственность – это внедрили в меня на всю жизнь. И потом, разница в возрасте…
– Ты имеешь в виду, что я старше тебя на сто лет?
– Нет. Нет. Ты молодая женщина, а я…
– Я не молодая женщина. Я женщина, которая уже прожила гораздо дольше, чем когда-либо проживешь ты. Я пыталась подавить в себе эти потребности, эти желания, которые чувствует каждый. – Она снова заговорила спокойным, чуть ли не умоляющим голосом: – Неужели ты не понимаешь этого, Алоизий?
– Конечно. Но… – Пендергаст чувствовал, что охвачен смущением и не может привести в порядок свои мысли. – Я не очень хорош в этих делах. Боюсь, что, если между нами завяжутся отношения, о которых говоришь ты, что-нибудь пойдет не так. Я перестану быть тем человеком, с которого ты берешь пример, которого ты уважаешь как своего опекуна, защитника…
После этих слов наступило долгое молчание.
– Значит, так, – тихо произнесла Констанс. – Я не могу здесь оставаться. Зная то, что я знаю, сказав то, что я сказала… Продолжение жизни под этой крышей будет для меня невыносимо. – Она глубоко вздохнула, вздрогнув всем телом. – Есть рейс «Эйр-Франс» на Дели, он вылетает в полночь. Я зарегистрировалась сегодня утром. Если ты будешь так добр организовать все, я попрошу Проктора отвезти меня в аэропорт Кеннеди.
Пендергаст остолбенел:
– Постой, Констанс. Это так неожиданно…
Она тут же перебила его дрожащим голосом:
– Пожалуйста, сделай все приготовления. Я пойду соберу вещи.

Час спустя они вдвоем стояли под навесом крыльца и ждали, когда Проктор подгонит машину. На Констанс было пальто из кожи викуньи, на плече висела сумочка «Биркин» (подарок Пендергаста). Свет фар высветил фасад особняка, минуту спустя подъехал большой «роллс». На лице появившегося Проктора застыла непроницаемая маска, он положил вещи Констанс в багажник и открыл для нее заднюю дверцу.
Она повернулась:
– Я столько всего хочу сказать… Но не скажу. До свидания, Алоизий.
Пендергасту тоже много чего хотелось сказать, но в это мгновение он не мог найти слов. У него было такое ощущение, будто уезжает какая-то часть его, но он не в силах ничего с этим поделать. Он словно привел в движение некий двигатель, который, будучи раз запущен, не останавливается.
– Констанс, – выдавил он. – Есть что-нибудь, что я мог бы сказать или сделать?..
– Ты можешь любить меня так, как я этого хочу. Как мне это нужно.
Он не ответил.
– Тогда ты сам дал ответ на свой вопрос.
– Констанс… – снова начал Пендергаст.
Она приложила палец к его губам. Потом отняла палец, поцеловала Пендергаста. И, не сказав больше ни слова, села в «роллс».
Проктор закрыл дверцу, сел за руль, и машина медленно поехала по подъездной дорожке. Пендергаст дошел до самой Риверсайд-драйв. Он смотрел на машину, влившуюся в трафик направлением на север, смотрел, как ее габаритные огни медленно растворяются среди множества других. И пока он стоял безмолвной тенью, снег начал падать на его светлые волосы; он очень долго оставался неподвижным, а снег становился все сильнее, и его фигура медленно терялась в мутных сумерках белого зимнего вечера.

Авторы благодарят Патрика Аллокко и Дугласа Чайлда за их помощь в тех разделах книги, которые связаны с различными аспектами авиации